Единственно верный
Шрифт:
На оцепленном строительстве все уже заснули. Из бараков не доносилось ни звука, рабочие — и здоровые, и умирающие — погрузились в тяжелый душный сон. Охранная цепь охватывала строительство золотой нитью с нанизанными на нее бусинами костров: никто не мог покинуть зараженную территорию и разнести болезнь по стране. Брик не хотел думать, что будет с теми, кто сейчас стоит в кольце охраны — вполне вероятно, что потом, когда на строительстве все вымрут — ничего другого инквизитор и не ожидал — их посадят в тюрьму на карантин. А может быть, столичные умники, которых вчера сюда привезли с большой охраной и с такими же большими матюгами (один из них, настолько дряхлый, словно видел пришествие Заступника, мировое потопление и помрачение
По траве тихо-тихо прокрался ветерок, коснулся Брика и отпрянул. Инквизитор сел поудобнее и все-таки решил вынуть трубочку: ароматы ночи, конечно, прелестны, однако хороший табак взбодрит его и не даст уснуть. В траве зашуршало снова: ан нет, это не ветер — это кто-то тихо-тихо крадется сюда. Если бы Брик не был сыном ловчего и с самого детства не ходил с отцом и братом на охоту, то он бы и внимания не обратил на этот почти не слышный шорох. Инквизитор осторожно вытащил пистоль и прянул в сторону от костра. Напрасно он все-таки сидел так близко к огню: теперь перед глазами из-за контраста яркого света и темно-синей осенней ночи плавали яркие круги. Брик проморгался и почти стек вниз по холму, где — да, так он и знал — заметил рабочего, что медленно и осторожно двигался вверх, в точку тьмы, что скопилась между кострами оцепления.
Ему вполне бы удалось уйти, вот только инквизитор Брик был ловчим и сыном ловчего…
Рабочий и сам не понял, почему внезапно оказался вжатым в землю и откуда взялся пистоль, который приставили к его голове.
— Не дергайся, — тихо приказал Брик. — Куда путь держишь, уважаемый?
Формально беглец был еще внутри оцепленной территории, поэтому инквизитор не мог застрелить его просто так — побега как такового еще не произошло, а за пальбу по рабочим на государевом заказе Брик мог получить строгое наказание.
— Никуда, свят Заступник, никуда, — сдавленно пробормотал беглец. Брик встряхнул его за воротник.
— А что не спишь тогда?
— Да вот… больно уж ночка хороша, ваша милость… подышать вышел… Ай, квитне право, не трясите меня так!
От удивления Брик даже рот открыл. Словосочетание «квитне право» — «бога ради» — было в ходу в его родном поселке Торжики, на самой границе с Черногорьем, и инквизитор не слышал таких слов уже много лет: поселок давным-давно обезлюдел и исчез с карты. Брик крепко ухватил рабочего за шиворот и вытянул наверх, к костру. Привлеченный шумом сосед по оцеплению подал голос:
— Брик, что там у тебя?
Брик взглянул в лицо неудавшемуся беглецу и громко ответил:
— Ничего, Матяша. Сука щенная побиралась.
Потому что перед ним корчился Лежич, его родной брат.
Инквизитор оттолкнул Лежича так, что он упал в траву вне светового пятна, но в пределах видимости. Братья на виделись семь лет — с того черного дня, как на охоте отца задрал медоед — сороковой смертоносный после тридцати девяти добытых. Лежич тогда подался в бега, и до Брика доходили темные неясные слухи, что брат обретается на юге, где занят разбойным промыслом и ходит под виселицей, числясь в розыскных списках восьми округов. И вот теперь
— А ты ли не тот Брик, который из Торжиков? — спросил Лежич, пытаясь разглядеть лицо за защитной маской. Брик помолчал и ответил:
— Тот самый. Здравствуй, брат.
Некоторое время они молчали. Брик сел на свое прежнее место у костра и снова вынул трубку. Лежич повозился, устраиваясь поудобнее, так, чтобы его не заметили прочие стоящие в оцеплении.
— Вот ведь довелось свидеться, — наконец, сказал он. — Я так и подумал сразу, что это ты. Таким манером только в Торжиках нападали по-охотному, а от Торжика мы с тобой вдвоем и остались.
Его речь звучала взвешенно и спокойно, с определенным достоинством, от напуганной и жалкой болтовни строителя, попавшегося представителю власти, не осталось и следа.
— Довелось, — кивнул Брик, выпуская в звездное небо серые кольца душистого дыма. — Я слышал, ты по югам работал?
Лежич ухмыльнулся.
— Ну что ж, можно и так сказать. В основном, теплые районы. Я как тогда зимой под лед провалился, так уж очень холод не люблю.
Брик помнил этот случай. Они с братом тогда впервые отправились в лес без отца — тот из-за расстройства по какому-то забытому теперь поводу впал в крепкий запой. Ружей, конечно, им никто не дал — детям предписывалось набрать шишек с орехами зимника и проверить, крепко ли лег на маленькое, но глубокое озерцо лед и можно ли уже долбить проруби и без опасений ловить рыбу. Шишками ребята наполнили два припасенных мешка, а потом пошли на озеро, и Лежич, не послушавшись старшего брата, побежал по тонкому льду и провалился. Брик помнил, как, бросив мешки, потеряв шапку, он бежал в поселок, неся брата на руках, плакал и молился: лишь бы успеть, только бы успеть… А потом Лежич, которого отпоили огненным отваром лекарственных трав и растерли жиром рогача, улыбнулся и сказал: «А завтра мы опять туда пойдем. Орехи же надо забрать».
Да, когда-то давно все так и было. И старший брат всегда находился рядом с младшим, чтобы помочь, заступиться, закрыть… Брик задумчиво почесал макушку.
— Как сюда-то попал?
Лежич коротко хохотнул.
— Да как… Если бы не попал, так повис бы. Уж больно хорошо я по югам погулял… Разве только что вашему ведомству глаза не намозолил, — он сделал паузу и как-то очень спокойно добавил: — А теперь вот не знаю, что лучше.
— Погоди переживать-то, — сказал Брик. — Сейчас столичные лекари составят средство, все в порядке будет.
— Ты сам-то в это веришь? — спросил Лежич.
Ночь стояла тихая-тихая. Звезды неслышно проплывали по темному бархату неба и порой то одна из них, то другая прочерчивала мрак яркой полосой и гасла. Где-то в поселке взбрехнула было спросонья собака и умолкла.
— Как там, на юге? — спросил Брик. Лежич мечтательно улыбнулся.
— Хорошо там… Море теплое… Горы до неба. Бывало, утром проснешься — и на пляж, а там тихо-тихо, и солнце встает. А вечером смотришь на море и видишь, как оно с небом сливается, далеко-далеко… Знаешь, там про море примерно так говорят, — и он произнес нараспев: — У всего есть начало, конец дан всему. Утром солнце встает, но уходит во тьму. Только море шумит и волнуется вечно, и Заступник не выдал границы ему…
Если бы Лежич не ударился в разбойный промысел и изучил бы грамоту, то из него получился бы неплохой поэт. А так он сочинял вирши в южном духе, но не записывал их, храня в памяти и частенько забывая напрочь.
— А помнишь, как мы ходили в ночное лошадей пасти? — проговорил Брик. — Сидели у костра, истории всякие рассказывали… Про домовых, про неупокоенные клады…
— А то как же, — улыбнулся Лежич. — Помнишь, ты тогда рассказал про разбойников, которые делили краденое на кладбище? Я два дня спать не мог, боялся, что мертвяк прямо в нашей хате из погреба выскочит. И тебя будил, чтоб вместе до ветру пойти.