Двенадцатый год
Шрифт:
Грекова так поразила эта смелость девушки, что он, хотя за несколько минут до этого сильно было заподозрил ее пол и даже совсем убеждался, что перед ним женщина, теперь снова поколебался в своей уверенности: ни на что подобное никогда не решится женщина... А эта... что это? Она поднесла змею к своей шее, и та ожерельем обвилась вокруг воротника девушки. Это уж черт знает что такое!
– Ох, матинко! ох, лышечко! у казака на шее гадюка! жива гадюка! закричали девчата, шедшие навстречу охотникам, и бросились врассыпную.
Дурова, освободив шею от живого, холодного ожерелья, быстро швырнула извивающегося гада наземь и прижала его ногой.
– Вот так мы и Наполеона раздавим, как я давлю этого библейского
– торжественно сказала странная девушка.
Греков онемел от изумления. "Это бес какой-то, - смущенно думалось ему.
– Вот дьявол!"
4
Человечество живет порывами.
Хотя природа, как и история, не делают, говорят, скачков, а если последняя и допускает иногда, по-видимому, отступления от этого общего закона природы, в виде насильственных и массовых переворотов, как бы выступая из берегов, то снова потом входит в старое, есте
ственное русло, по которому и течет медленно фарватером поступательного движения вперед; однако само человечество, творец этой истории, живет порывами. Иначе оно и жить не может: без порывов и массовых увлечений оно оставалось бы стоячим болотом, в котором и поросли не растут, и рака не заводится, и живая рыба не плеснет мертвою водою.
Исторические скачки - это такие явления, для совершения коих еще не приспело время, не подготовлены умы, не выросли люди. Но и скачки эти - это историческая "проба пера и чернила": не дозрели люди, так поймут, что надо дозревать; не доросли старые умы - так дорастут молодые, благо старыми умами им солнце указано, свет зажжен - к свету-то и потянутся молодые поросли. Но уже самые скачки показывают, что явление назревает.
А порывы человечества - это его естественное творческое напряжение, без которого немыслима жизнь, немыслимо развитие. Только напряженное состояние факторов творчества - всякого творчества, и физического, и духовного, только потенциальность не только материи, но и духа плодотворны: потенциальность и напряжение мускулов в физическом труде, потенциальность и напряжение мысли и фантазии в художественном творчестве, потенциальность и напряжение материи в процессе органической жизни - вот чем создается мир и все в нем видимое и действующее. Потенциальность и напряжение гоняют светила небесные, эти неисчислимые миры, всю вселенную, по указанным им этою самою потенциею путям, словно лошадей на корде. Сравнение кавалерийское - правда; но что ж делать, когда без напряжения и лошадь разучилась бы ходить?
Вся история человечества представляет ряд более или минее напряженных порывов.
– Все это, мой друг, казацкие наезды - история-то ваша... Мир только нами, казаками, и держится...
– Едва ли, генерал... Вон посмотрите теперь на этого Наполеона...
– Да ты что мне все в глаза суешься с своим Наполеоном, словно оса!.. Я еще не чихнул, а ты уже здравствуешь...
– Да вот вы, генерал, все своих казаков возносите - снп-де всему свету голова. А вон Наполеон не казак, а какую вселенскую кашу заварил...
– Не казак!.. нет, братец, Наполеон-то и есть казак, только воровской. А ты послушай прежде, а там и спорь... Молод еще!
– Слушаю-с.
– То-то... Я говорю казак - не все казак, что с красным лампасом... Вот ты и не казачьего роду - немец какой-то, а все-таки казак.
– Что ж такое, по-вашему, казак?
– А вот что, брат: я тебе примером, притчей этак, из нашей же истории объясню... Читал ты о Прометее? Прометей был первый казак на земле.
– Это потому, что он небесный огонь скрал?
– А хоть бы и потому! Говорят, что казак - вор. Ну и Прометей вор. Да дело-то, братец ты мой, не в том, дело не в словах, а в сути. Вот видишь ли: греческие боги, вот как и мы, грешные, обленились, заспались, за-развратничались; Юпитер-то себе подагру да почечуй нажил, ну - и раскис совсем
– Да, пожалуй, что это правда, генерал.
– Еще бы не правда! Казак и всю-то вашу историю построил... Вот хоть бы другой казак - Магометка. Этот вон с своими халифами полмира скрал...
– И солоно от него пришлось, генерал.
– Солоно - что говорить! Да и куда ни глянешь - все казаки миром заправляют... А там Америку кто открыл?
– Казак Колумб! это верно! Ну, после него и поднялись все в поход - открывать новые земли да завоевывать их: эти Кортецы да Пизары, эти Васьки Гамо-вы - все по-нашему, по-казацки! Как взбудоражутся люди, как гикнут "марш-марш!" - только тогда и сделают что-нибудь... Так и Наполеон: "Идите, - говорит, - французы, завоюем свет..." И пошли разбойники...
– Только, кажется, они наткнутся на коренных казаков.
– Наткнутся - это верно, только не при таких командирах, как у нас эта баба Беннигсен.
– Но ведь он болен, генерал.
– И я болен, брат, и мне проклятый почечуй покою не дает, с седла гонит, а я все-таки не поддаюсь.
Разговор этот ведут между собой два офицера - один лет за пятьдесят, другой, который называет старшего генералом, еще молодой человек. Лицо старшего представляет смесь доброты и какой-то детской ясности взгляда, хотя строго очерченные черты, резко проведенные линии там, где прежде всего складываются морщины, и какая-то черствость, так сказать, лицевых мускулов свидетельствуют о присутствии большого запаса воли и внутренней порывности. Это - Платов, знаменитый атаман Донского войска, казачий идол, полубог, полумиф. Казакам хорошо знакома эта детская ясность взгляда... "Хоть ты против него самого черта поставь, да сотню нушак, да целую армию выставь, и у нево хуть одна лядащая сотня казаков - и все ему, батюшке, нипочем: играет это нагаечкой своей, глядит на вражью силу несметную, как дите на игрушки, и улыбается: "Ничего, - говорит, - ребята, - чесанем их, поджарых - по крайности весело, есть кого бить..." Ну и бьет...
– так отзываются о нем казаки. Он полулежит на небольшом возвышении под деревом на разостланной бурке и по временам следит за движением, происходящим перед его глазами в раскинувшемся по косогорью реки Алле казацком бивуаке. Один ус у него несколько обожжен порохом, платье в беспорядке, - видно, что спал эту ночь не раздеваясь, а может быть, и совсем не спал.
Лицо молодого собеседника его представляет собою тип совершенно иного рода. Это - олицетворение мягкости, какой-то кошачьей и внешней гладкости: сам неве-личе, кругленькое, как у кошечки, и такое же приятное, как у нее, личико, серые, светленькие, никогда, кажется, не блиставшие стыдом или раскаянием глазки, круглый, несколько вздернутый, детский носик, белокурые волосы - совсем немчик с ангельским взглядом, немчик, кушавший белые булочки с свежим маслом и оттого сам такой беленький, почтительный к папаше и мамаше, ласковый с сестрами, услужливый перед наставниками и начальством. На нем артиллерийский на меху шпенцир и меховой картуз. Говорит мягко, мелодично, вкрадчиво.