Двенадцатый год
Шрифт:
– Это правда, - подтвердил Греков.
– Вчера французы отрезали было у нас обоз с цревиантом, а наши гав-рилычи напали на них и отбили. Так провиантский чиновник, который заведовал этим обозом, подбегает к нашему уряднику, что обоз отбил, и падает ему в ноги - так и валяется. Урядник думает, что тот его благодарит за спасение обоза, да и говорит, что не за что-де благодарить; а тот валяется в ногах и просит, чтоб отдали обоз французам опять... "Как!
– говорит урядник, - французам отдать?" - "Да там, - говорит чиновник, - вместо крупы и муки, по ошибке - каково!
–
– говорит, - приемщика оказался песок да опилки..."
– Ну и что ж?
– спросила Дурова.
– Да подвернулся в это время сам атаман и как узнал, в чем дело, так сначала накормил цровиантского чиновника нагайкой, а потом велел его кормить той мукой и крупой из песку и опилок, что он для солдат приготовил.
Дурова и руками всплеснула.
– Вот злодеи, а еще русские!
На сердце у нее становилось все тяжелее и мрачнее. Все те детские грезы, те грандиозные представления воины и ее поэзии не та чтобы разбились о холодную, подавляющую стену действительности, но как будто притупились сразу и упали камнем на сердце. Вместо грозного, кровавого, величественного боса перед нею вставало отвратительное чудовище - кровавое, но грязное, пресмыкающееся... Это был не тот поэтический гром орудий, не тот свист пуль, не те стоны раненых и умирающих, которые представлялись когда-то в летучих грезах, - нет, тут было что-то мертвящее, давящее, унижающее... Эти некормленые солдаты, этот мусор вместо хлеба - и бегство, постыдное бегство!
Зато тем величественнее, стратпнее и непостижимее представлялся ей образ Наполеона. Она никак не могла думать, что он не великан. Только великан может бросать от себя такую гигантскую тень - тень на полвселенной... Египетские пирамиды при закате солнца не могут бросать от себя тени на полмира, а он - он броеает... "Мужичишка в рекруты не годится - ни кожи, ни рожи, ни видения..."- "Эх, Ростопчин, Ростопчин!.. Растопчет и-тебя он когда-нибудь с-твоею кичливою похвальбою"...
Войска двигаются в беспорядке, какими-то табунами; все части войск спутаны - кавалерия, пехота... Там идут вброд через ручьи и речки, там вязнут в болотах, путаются в лесах.
– Куда мы идем? куда бежим?
– спрашивает она с тоскою в сердце.
– Не знаю, а кажется - к Фридланду или к Кенигсбергу, - отвечает Греков наобум.
– Что ж, разве нас гонят?
– Да похоже на то, что не мы гоним.
– Боже мой! да как не сгорит со стыда вся армия, вся Россия!..
– Уж и со стыда! Подождите, и мы его. накроем мокрым рядном.
Влево, у опушки леса заметно какое-то особенное движение. Несколько кавалеристов: окружили развесистую иву и размахивают руками, указывая на ее вершину.
– А! верно кого-нибудь поймал, - заметил" Греков.
– Кто - кого поймал?
– Фигнер кого-то.
– А! Фигнер? Это тот храбрец, что в Греции и в Италии бывал, а теперь чудеса делает?
– Да, он самый - большой проказник.
– Покажите мне его.
Они подъехали к лесу. Фигнер, окруженный несколькими драгунами, направил дуло пистолета на вершину ивы и сердито кричал: "Слезай, чертово отродье, а то как белок перестреляю!"
На ветвях ивы, в густой
– Прыгай, пархатый!
– и Фигнер выстрелил.
На дереве что-то вскрикнуло и словно мешок свалилось на траву. За ним с дерева карабкалось что-то другое.
На траве валялся и стонал еврей, по-видимому, раненый. Рыжие пейсы болтались беспорядочно, как растрепанные пасмы льна.
– Ой-вей! ой-вай!
– стонал и бился оземь раненый.
– Говори, пархатый, откуда ты?
– спрашивал Фигнер.
– Ой-вай, из Прейсиш-Эйлау, господин пан.
– А зачем ты сюда попал?
– Ах, мейн гнедиге гер! Мы же шли у Фридлянду.
– Зачем?
– Гандель робиц, пане добродзею... Ой-ой!
– Зачем же ты реку перешел, когда Фридланд на той стороне Алле?
– Мы, пане, францозен боялись, там францозен ма-родирен.
С дерева слез другой еврей, бледный, дрожащий.
– А много там французов?
– Много, аи много, пане.
– А куда они идут?
– Не вем, пане, далибуг не вем.
– Врешь, пархатый! Ты послан шпионом... Говори ты! И он обратился к другому еврею, слезшему с дерева:
– Говори! шпионы вы?
Еврей отчаянно тряс головой и только бормотал:
– Не вем, пане, ниц не вем...
– Говори! признавайся!
– И нагайка повторила этот допрос на спине вопрошаемого. Тот отчаянно вился и упорно повторял: "Не вем - ох, не вем, не вем!"
– Повесить их! Это французские лазутчики... От них мы ничего не добьемся... На сук их!
– скомандовал Фигнер.
– Они не стоят заряда.
Раненый приподнялся на коленях и с отчаяньем поднял руки к небу. Другой ухватился за стремя Фигнера и с плачем целовал его ногу.
– Вешай их живей!
– командовал Фигнер, и серые, стоячие глаза его заискрились.
– Вешай собак!
– Веревки нету, ваше благородие, а казенной жаль, - апатично отозвался рябой, курносый драгун, словно бы речь шла о том, какою веревкою перевязать пук сена.
– Ну, захлестните их за тонкие ветви ивы, все равно подохнут, отозвался Фигнер.
– Да живей, мне некогда ждать.
И он поскакал вперед. Оба еврея отчаянно бились на земле, ползая у лошадиных копыт драгун. Последние пригнули к земле одну толстую, упругую и развесистую ветку ивы и, приподняв с земли обезумевших от ужаса евреев, быстро обмотали гибкими ветвями их шеи, делая это так хладнокровно, как бы они плели плетень из хворосту. Мертвые ожерелья были скоро готовы. Несчастные жертвы почти уже не кричали и не стонали, а только бились конвульсивно в безжалостных руках своих палачей...
– Ладно... Пущай, - скомандовал рябой драгун.
– Жиды на вербе...
– На верби груши!
– сострил какой-то хохол-драгун.
Дурова, закрыв лицо руками, отвернулась от этой страшной картины и сказала, не оглядываясь, бессмысленно бормоча: "О война!.. проклятие Божие... братоубийство... Каины, Каины проклятые!.."
6
Фридланд, Смоленск, Бородино... Страшно и скверно звучат эти имена и в русской памяти, и в русской истории... Страшно и скверно звучат они на человеческом языке... словно гремят - на языке войны.