Двенадцатый год
Шрифт:
– Это плачут матери и жены, дети и сестры, отцы и братья тех, которых Наполеон положил в безвременную могилу под Аустерлицом... Много тысяч погибло там.
– О, бедные, бедные! Как много несчастных на земле...
– Их больше, чем люди видят и знают, больше даже, чем могут предполагать они.
– А ты почему знаешь это?
– Я все знаю - я Сатурн: я летал в пространстве, когда еще земли не было и ничего не было, кроме меня и пространства, моего брата, да нашей матери - бесконечности, которая не рождала нас никогда, потому что и мы, оба брата, и мать наша существовали всегда.
– Господи, как страшно... Когда же это будет, и будет ли, что люди меньше станут
– Будет... Но не скоро, - так не скоро, что для твоего ума это будет непостижимо.
Едкою, режущею болью отзываются эти слова в сердце девушки. А этот бесконечный плач и стон! И все это несется от земли к небу, и небо не разорвется, как гнилое полотно, от этих стонов и воплей. Небо... пустое, холодное, бесконечное пространство, такое же вечное, как и эта крылатая птица, этот вожатый лебедь-сатурн, время...
– А это же еще что за стоны и плач на земле - на всей земле?
– А это люди... видишь, сколько их наплодилось с того времени, как образовался этот атом вселенной - земля, наплодилось до тысячи миллионов этих двуногих паразитов земли, и вот они мрут, а то бы им негде было жить на этой ореховой скорлупе, что зовут землей... А всякий паразит, умирая и страдая, кричит, и этот крик земных паразитов доносится до тебя... Их так много, этих паразитов, что в каждый момент умирает из них один или два и больше... Нет во времени ни одного момента, чтоб не умирал какой-либо паразит, а вместо него не нарождался бы другой - и тоже с криком, с плачем... И я все это слушаю тысячи, миллионы, миллиарды лет, и опротивела мне вселенная с ее паразитами, с их глупыми страданиями, с их еще более глупыми радостями и гордым сознанием, что они - высшие существа, высшие паразиты между низшими, инфузорными паразитами... Вон на Корсике одна баба-корсиканка выкинула маленького паразита, не доносила во чреве, потому что и во чреве ее он был слишком беспокоен, - и вот этот паразитик вырос и, благодаря людской глупости, стал сначала ездить на людях, а потом, видя их конечную глупость, стал бить их, а они за это вознесли его до небес, сделали его своим идолом и теперь приносят ему человеческие гекатомбы при Ульме, при Аустерлице, при Йене, Ауэрштедте... Глупые, подлые, ничтожно падшие паразиты...
– Не говори этого - это неправда.
– Правда, вечная правда! Если бы они были ее подлое ничтожество, они не позволили бы подлости торжествовать над ними, они не страдали бы так, как теперь страдают, - они создали бы на земле рай, а они сделали из земли хуже ада и сами же плачутся... Придет время - и ты будешь плакаться...
– На кого?
– На себя.
– Как на себя?
– Так, на себя. Никто не должен плакаться на другого - каждый сам себе создает и рай и ад... Ты теперь что задумала? Зачем надела на себя эту ливрею смерти?
– Как ливрею смерти?
– Мундир-саван... Ведь эта ливрея для того надевается, чтоб другого уложить в саван или самому саваном прикрыться... Разве ножом счастье приобретается?..
– Я ножом хочу завоевать себе свободу, которой лишена всякая женщина.
– Ножом завоевать свободу!.. О, жалкие паразиты! Что ножом завоевывается, то ножом и отвоевывается. Пока люди будут считать убийство подвигом, до тех пор они будут оставаться рабами и будут вечно страдать и плакать, как вон плачут теперь... Будешь и ты плакать и, умирая, пожалеешь о своем молодом увлеченье.
– Ты - дух зла, сгинь от меня!
– Нет, я дух добра, потому что я знание: во мне спасенье человека и всего мира... Я, время, дам жалкому паразиту-человеку знание, но только не скоро он догадается взять его знамя в руки вместо ножа...
И летят они все дальше и дальше, неслышно
– Что это такое там?
– Это бешеные мошки, - они совсем обезумели и хотят сами умереть или закусать всякого, кто попадется.
– Зачем?
– А затем, что, по глупости своей, они не могут видеть этой серенькой мошки, чтобы не прийти в бешенство от восторга, и тогда идут на смерть, как на пир, забывая себя, своих жен, детей.
– Кто ж эта серенькая мошка? кто он?
– Да тот, о котором ты постоянно думаешь, который и тебя сделал безумною... Это тот маленький человечек, которого назло глупому человечеству не доносила какая-то корсиканская баба и выкинула.
– Так это Наполеон?
– Да. Он тебя свел с ума. Ты была умненькая девочка, пока не начиталась и не наслышалась об нем от отца. А теперь и ты обезумела хочешь быть героиней, убивать бешеных мошек...
– Неправда! неправда! я ищу свободы...
И кажется ей, что это говорит не лебедь, называющий себя "Сатурном", "временем" и "знанием", а тот странный умный старичок, которого она видывала в Малороссии и которого называли "философом".
"Неужели это он говорит? Разве он умер и я умерла? Нет, мы сейчас охотились с Грековым и говорили о Наполеоне, о войне... Мы идем на Дон... Зачем же я лечу? Разве я птица? Или это сон?.. Нет, это не сон, - я сознаю, что я лечу над землей - выше лесов, выше тор, выше облаков... Да и что такое летать? Мысль моя всегда парила над землей - она такая же крылатая, как Сатурн... Но только она не всеведущая... Это и старичок философ говорил... Я не забуду его слов, его песен..."
Добре було нашим батькам на Украини жити, А тепера досталося панщину робити. Наступила черна хмара, наступила й сива - Не одбуде сын за батька, а батька за сына...
"Да, хорошо на Украине - и мне было там хорошо... А что он, которого я любила... Любила?.. А разве я и теперь не люблю его? Разве не для него я покинула свой дом, надела этот саван?.. Для свободы покинула? Для него покинула, чтоб свободною найти его... А он, Сатурн, говорит, что я от Наполеона обезумела... И Сатурн не все знает..."
"Но где же земля? Надо мною только небо, а подо мною - вода, вода, вода без границ, без очертаний..."
– Где мы? где земля?
– Земля под нами.
– А это что за вода?
– Это океан - это вода... Если этой водой всплеснуть вверх да по бокам, так весь род людской с его городами, храмами, дворцами и хижинами так же смоется с лица земли, как смывается водою пыль с запыленного лица.
И на поверхности этой безбрежной воды носится что-то маленькое, жалкое, едва видимое... Боже мой! это лодочка - это ничтожная щепка в океане... Как бросает ее с одного гребня валов на другой - так и зализывает водяными языками... На этой щепке кто-то сидит - несчастный!..