Двенадцатый год
Шрифт:
– Заступенко (то бишь: "неприятель", да это все равно), Заступенко хочет, кажется, дать битву... Сегодня счастливый день, годовщина Маренго*. А знаешь, Заступенко, что за Маренго? Вот сегодня узнаешь.
Маленький человечек, окруженный свитою, состоящею из маршалов и генералов - Сульта, Ланна, Мюрата, Леграна и других, объезжает свои войска и осматривает как свои, так и русские позиции. А русский главнокомандующий давно нашел свою позицию, покойную постель в Фридланде, и покоит на ней свое разбитое болезнями тело. Дурной, роковой признак!.. Беннигсеп но зиаот даже, что он очутился лицом к лицу с главными
– Счастливый день, годовщина Маренго!
И эти слова императора-полководца вместе с громом пушек облетают всю великую армию, и великая армия наэлектризована, она дышит отвагой и уверенностью в победе.
Стойка и бессапожная, голодная русская армия. Все равно умирать: приказало начальство, ну - и баста. А может, коли кто уцелеет и хлебца достанет, сухарика погрызет, щец похлебает... Куда щец! Да из-за щей русский солдатик с голыми руками на пушку пойдет, без рукавиц черта задавит...
А там все бум да бумм! А стрелять не в кого... Живо-ты подвело...
Но вот заговорили и ближние пригорки, кусты, высокая зеленая рожь. Есть в кого стрелять, есть на кого идти... Словно огненным кольцом обвились французы вокруг левого русского крыла, это их стрелки сыплют свинцовым горохом, чтобы дать возможность развернуться коннице и пехоте... Развернулись, налегли всею массою, давят; в русских рядах то там, то здесь у солдатиков подкашиваются резвы ноженьки, закатываются ясны оченьки. Места упавших заступают их товарищи, смыкаются плотнее, идут лавою... Взять бы эти проклятые, горластые пушки, которые выкашивают целые ряды босоногих и обутых героев, заставить бы их замолчать, и тогда на штыки, врукопашную, как на кулачки, улица на улицу, лава на лаву... Так нет! шибко, смертно бьют проклятые... "Ох, смертушка!" - слышится страшный возглас. "Умираю, братцы!"... "Стой! не выдавай, ребята! понатужься!.."
И отчаянно натуживается мужицкая грудь, как натуживалась она и над сохой в поле, и над цепом на току, и с серпом и косой на барщине, - не привыкать ей натуживаться... Так нет! Не обхватишь всей его силищи, несосметная она, дьяволова!
– За мной, ребятушки!
– кричит Батратион с саблею наголо.
– Заткнем глотку вон той проклятой старухе... Вперед!
Ему хочется завладеть одной из самых губительных неприятельских батарей, действия которой производят страшные опустошения во всем левом крыле армий, и он ведет своих молодцов в атаку, прямо в адскую пасть этой батареи.
– "За мной!"
– Вперед, братцы! дружнее! не выдавай!
– вторят ему офицеры команд, и также сверкают жалкими клинками сабель.
Идут нога в ногу, штыки наперевес, - лавой прут вперед босые и обутые ноги... С криком "ура!" бросаются на "чертову старуху", но подкашиваемые словно серпом, не выносят адского огня, оставляя впереди и позади себя сотни трупов, распластанных, разметанных, иногда труп на трупе...
– Нет, братцы, - невмоготу...
И снова расстроенные ряды смыкаются, а пока они переводят дух, вперед несется кавалерия, стонет земля под конскими копытами, как- лес веют в воздухе разноцветные значки, храпят лошади, что-то стонет и разрывается в воздухе - и небо разрывается, и земля разверзается... А оттуда все напирают и напирают новые силы... Ад, чистый ад!
Огненное и дымное кольцо охватывает уже и правое крыло русской армии:... Вот-вот отрежут самый Фридланд, возьмут Беннигсена вместе с его ночлегом и постелью...
Он только теперь узнает, что против него вся армия Наполеона.
"Погиб! все погибло!
– стучит у него в мозгу, в сердце, во всем теле... Он падает головой на стол, на карту, на которой плохо изображена топография местности, где теперь идет битва, и стонет не то от боли, не то от отчаяния.
– Пропала слава ПрейсишгЭйлау... пропала моя слава... Андрей Первозванный...", Ему вспоминается этот орден, пожалованный ему за Прейсиш-Эйлау... Непостижим человеческий ум: вспоминается ему и то, что он сегодня во сне ел гречневую кашу... Он стонет...
– Велите отступать!
– хрипло говорит он стоящим около него адъютантам.
– Нас отрежут..
Но и отступать уже нельзя, некуда: одно отступление - в могилу.
На правом русском крыле едаа ли еще не страшнее, чем на левом и в центре... Кавалерийские полки так и тают от адского огня неприятельских батарей... Наполеон знает хорошо тактику смерти: чугунными ядрами он раз-решетит сначала все полки врага, смешает конницу и пехоту, насуматошит во всех частях армии и тогда пускает своих цепных собак, своих гренадер, свою старую армию, и эти псы страшные окончательно догрызают обезумевшего врага.
– Счастливый день!
– то и дело повторяет он.
– Годовщина Маренго! Браво, моя старая гвардия!
И несутся по армии эти ядовитые слова, и зверем становится армия...
– Vive l'empereur! [Да здравствует император! (франц.), - Здесь и далее перевод составителей] - то там, то здесь воют ети бешеные псы в косматых шапках, и резня идет неумолимая, неудержимая.
Бессильно стучит об стол жалкая голова Беннигсена... "Отступать спасаться..."
– Бейте отступление!
– кричит адъютант Беннигсена, подскакивая к Горчакову*, который командует правым крылом.
– Кто приказал?
– сердито раздается охриплый голос последнего.
– Главнокомандующий.
– Скажите главнокомандующему, что для меня нет отступления... Я не хочу отступать в могилу... Я продержусь здесь до сумерек: пусть лучше останется в живых хоть один солдат, но пусть он умрет лицом к врагу, а не затылком... Доложите это главнокомандующему!
Отправив назад адъютанта, Горчаков пускает в атаку кавалерию... Ужасен вид этих скачущих масс: топот копыт, лошадиное ржанье, невообразимое звяканье оружия и всего, что только есть у кавалерии металлического, звенящего, бряцающего, - все это заставляет трепетать невольно врага самого смелого... Но и это бессильно заставить умолкнуть горластые пушки, рев которых еще страшнее кажется тогда, когда ядра их падают в живые массы людей, вырывают целые ряды их, мозжат головы и кости у людей, у лошадей, ломак" деревья, взрывают землю и засыпают ею живых и мертвых...