Двенадцатый год
Шрифт:
– Эка беда!
– смеясь, говорил Бурцев.
– Мало мы их, этих таракушек, переели в походе! Все же вкуснее щи с таракушей, чем солдатский сухарь с хрустом.
– Да и где он взялся, этот таракан, в поварской?
– говорила едва пришедшая в себя от испуга хозяйка.
– Там нет ни одного таракана - я знаю.
– Это я, мама, - всхлипывал Митя.
– Что ты?
– Я принес туда тараканов...
– Ты? зачем?
– Целый таз принес...
– Для чего? откуда?
– спрашивали все в недоумении.
А голова повара все еще тряслась на полу.
– Зачем?
– спрашивал отец.
– У него, папа, у Захарыча, скворец там... он выучил его говорить... Он все говорит, папа, - и "здравствуй, барин" говорит, и "француз собака", и "Господи помилуй"... А мы с Иринарх Иванычем научили скворушку петь "На божественной страже".
Все расхохотались, а господин Талантов покраснел как рак. Даже у самого Кульнева сразу прошел гнев, и он помирал со смеху...
– Ну, ну... так как же? где ж тараканы?
– А он любит тараканов...
– Ну... и что ж?
– А я взял да у птичницы у Акулины в избе и наловил их целый таз.
– Ну? (Старику становилось совсем весело.)
– А таз смазал маслом...
– Ну, так повар не виноват... Вставай же - счастлив твой бог, сказал барин милостиво.
Повар поднялся и снова повалился на пол, желая поймать ноги своего повелителя.
– Ну, будет, будет... ступай.
Старый холоп ерзал по полу и целовал ноги барчонка, барыни.
– Ну, ступай, ступай... мы проголодались.
Обед прошел весело - веселее, чем кто-либо ожидал.
– Ну господа, теперь и на боковую, часочка два соснем, - сказал хозяин, когда все встали из-за стола; а потом, обращаясь к одному из лакеев, отдал следующий приказ: - Ты, Епишка, вели ключнице приготовить господам офицерам флигель, да чтоб казачки выгнали оттуда всех мух до единой - слышишь!
– до единой, а то если приду и найду хоть одну муху запорю, шкуру всю спущу, так и знай... Да скажи ключнице, чтобы поставила господам для питья квасу холодного да меду, да чтоб прямо со льду, чтоб холодный был, такой, чтоб в кишках леденело, иней бы по животу стал, чтоб хоть на салазках в кишках катайся - такой холодный - слышишь! А то засеку до смерти, с конюшни не сойдешь... Да чтоб казачки все время над господами сиреневыми ветками махали, мух бы отгоняли, - чтоб ни-ни, ни Боже мой, ни одной бы мухи... закатаю! слышишь!
Лакей хотел уйти.
– Стой!
– кричит барин.
– А я, господа, люблю под дождичек спать чтобы этак на дворе у-у-у-у! шлеп-шлеп-шлеп... так-то любезно спится под ливень, - а нынче, как назло, солнце так и печет; ну, так я себе искусственный дождик делаю - у меня на это девки да парни... Как жаркий день, так у меня и дождь... Так слушай, Епишка, скажи старосте, чтобы нарядил сейчас десять девок и десять парней на дождик, да чтоб живо... Ступай!
– Как же это вы дождь девками делаете?
– спросил Бурцев, лениво улыбаясь.
– А вот как! Наряжает староста десять парней с ковшами да десять девок с ведрами; парни это взлезают на крышу, да там и становятся по коньку в ряд, парень к парню, с ковшами: а девки таскают
"Ну, барщина!
– подумал Бурцев, - такой я еще и не видывал".
И наши друзья, отдыхая в прохладном флигеле и попивая холодный квас да мед, все время слышали - не то чтобы ливень, а какое-то шлепанье и журчанье воды по соседству.
Когда они вышли, то увидели, что Митя и барышни все уже приготовили для экспедиции по грибы: к двум прежним корзинкам прибавилась еще третья.
Сборы были коротки - и экспедиция двинулась в путь. Впереди с корзинками в руках шли Митя и господин Талантов. Последний, под влиянием прочитанной им в слащаво-сантиментальном карамзинском вкусе повести "Келадонь и Амелия", страсть которых была дружество, основанное на добродетели и невинности, вообразив себя "Келадоном", а младшую Кульневу "Аме-лиею", теперь, после скандала со скворцом, чувствовал, что он окончательно упал во мнении своей "Амелии" и находился в самом мрачном настроении духа. Со времени скандала он ни разу не смел поднять на нее своих огорченных взоров.
Бурцев шел с старшею богинею, Дурова - с младшей. Первая пара весело болтала; у второй же разговор совершенно не вязался.
Наконец они и в лесу... Пары разбрелись по разным направлениям... Дурова и Надя Кульнева остались вдвоем; долее молчать нельзя - тяжело, невыносимо... А тут как назло - ни одного гриба!
Лес становится все гуще и гуще... Одиночество абсолютное...
– Вы довольны книгами, которые я вам привез в последний раз? решается наконец Дурова; но голос ее какой-то странный, точно чужой...
– Да... я так благодарна вам... С этими книгами я точно сама переродилась...
– Я понимаю вас - то же было и со мной, особенно после знакомства со Сперанским и нескольких бесед с ним... Что за возвышенная душа! Как бы я хотел всегда оставаться в Петербурге!
– А ваша служба?
– робко спросила девушка, нагибаясь к земле, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.
– Служба! Бог с ней... Я избрал эту жизнь как крайность.
– И вы б бросили полк?
– еще робче и тише спрашивает.
– Да... Есть призвание благороднее войны.
– А товарищи? Друзья?
В этом вопросе слышатся уже слезы... Горло они заливают и сдавливают... вот-вот брызнут... Дурова слышит это, чувствует... Ей становится невыносимо жаль бедной девочки...
– Друзья... да...
– А знакомые?.. а мы?..
Это мука! это пытка с обеих сторон... Дурова не выдерживает...
– Надежда Григорьевна... умоляю вас... выслушайте меня, - говорит она, взяв руку своей спутницы.
Девушка вся задрожала от этих слов...