Двенадцатый год

Мордовцев Даниил Лукич

– Еще бы!
– это и Митя постоянно твердит.

– Так Пнин в оде "Человек" вот что говорит об этом "черве":

Какой ум слабый, униженный,

Тебе дать имя червя смел?

То раб несчастный, заключенный,

Который чувствий не имел:

В оковах тяжких пресмыкаясь

И с червем подлинно равняясь.

Давимый сильного рукой,

Сначала в горести признался.

Что человек - лишь червь земной,

Потом в сих мыслях век остался.

Дурова декламировала это с увлечением. Голос ее звучал силой, убеждением.

– Вот так и Надя теперь постоянно храбрится, - засмеялась

старшая сестра.

– Что ж, разве это не возвышенно? Разве Пнин не прав? И разве он не сильнее Державина?
– продолжала Дурова.

– Ну, пошел, теперь его не остановишь, - комически говорил Бурцев, обращаясь то к тому, то к другому.
– Вот Господь насылает на меня друзей, которые все помешаны на стихах: там Денис Давыдов везде сует стихи, словно соль во щи, а тут и Александруша - словно бесноватый с своим Пнином.

Но в это время явился лакей и доложил, что кушать готово. В столовой ожидали уже господ лакеи и казачки - дворовые мальчики, одетые в нанковые казакин-чики, которые назначались для мелких, совершенно ненужных услуг, как-то: стоять у дверей и лениво хлопать глазами, отгоняя от господ мух, чесать у барина спину, так как при коротких руках и тучности своей он сам не мог этого делать, да и не хотел - для этого-де Бог холуев создал. Лакеи были в белых сомнительной чистоты перчатках, и один, за неимением перчаток, которые находились в стирке, стянул где-то сушившиеся на веревке барышнины чулочки и напялил их себе на руки: издали все равно не видать, было бы бело.

Когда все уселись за стол, хозяин, сидя на почетном месте и что-то вспомнив, обратился к младшей дочери:

– Да ты что, царевна Неулыба? а?

– Что, папа? я не знаю.

– Как не знаешь! Пнина какого-то наизусть выучила, а обязанности свои забыла.

– Какие обязанности, папа?
– улыбалась она, видя, что отец шутит.

– А возложу на тя убрус бел.

– Ах, виновата, папа, - забыла.

Она вскочила, подошла к отцу, взяла с его прибора салфетку и обвязала ее вокруг шеи отца. Подвязывать отцу во время стола салфетку на грудь - это была ее обязанность. Исполнив эту церемонию, она нагнулась и получила от родителя поцелуй в лоб и ласковый щипок за розовую щеку.

– То-то, Пнин, червь ты этакий, - сострил отец.

К столу явился и господин Талантов с Митей. Талантов казался задумчивым и глубокомысленным, а Митя за супом порывался фыркнуть и смотрел на мать превеселыми и плутоватыми серыми глазами, как бы желая сказать что-то очень забавное и интересное.

– Ты что, Митя, не кушаешь суп?
– спросила его мать.

– Так, мама, - загадочно отвечал мальчик.

– Почему же так? Дети всегда должны суп кушать... А ты, верно, успел у няни побывать - не голоден.

– Нет, мама, я голоден, - еще загадочнее отвечал мальчик.

– Ну, так что ж не кушаешь?

– Я после скажу.

Всех насмешил этот лаконический ответ. Даже царевна Неулыба засмеялась.

– О! Он у меня продувной мальчишка - верно в дядю пойдет, - заметил отец.

Талантов изредка бросал ядовитые взгляды на младшую "богиню", а Бурцев больше налегал на горячие, поджаренные пирожки, чем на любезничанье с своей "богиней", которая тоже кушала с аппетитом. Одна Неулыба казалась не в своей тарелке, но эта позиция в чужой тарелке, по-видимому, никем не была замечена, кроме господина Талантова, который чувствовал,

что и у него тарелка как бы чужая.

– Все утро я рыскал по работам, по полям своим, - говорил между тем Кульнев.
– Уж и бестии же эти мужики! Как Бог их сотворил хамами, так хамами и остались!.. Сам издали вижу, что не работают, прокла-жаются, а как заметят только моего гнедка да беговые дрожки, так словно прилипнут к работе... Ну, и постегаешь.

Суп между тем убрали. Переменили тарелки. Митя смотрел еще веселее так и сиял.

– Ну, продувной мальчишка, говори, почему не ел супу?
– спросил отец.

– Как же, папа, - мама боится тараканов, а в супе был таракан... Если б я раньше сказал, так мама испугалась бы и не кушала, - торжественно отвечал находчивый молодой человек.

Но эффект, который последовал за его ответом, был не тот, какого он ожидал. Лида у всех вытянулись. Хозяйка и дочери вспыхнули. Сам хозяин побагровел.

– Как! таракан в cyneJ - закричал он, задыхаясь от гнева.
– Позвать сюда каналью повара!.. Я его!..

Лакеи и казачки стремглав бросились исполнять приказание барина. Зазвенели тарелки.

– Стой, скоты!
– кричит рассвирепевший господин.
– Пускай идет сюда с кастрюлькой и с горячим судом... чтоб кипел суп... Я ему этот суп, каналье, на голову вылью... ошпарю... задеру.

Лакеи, дрожа от страху, снова бросились. Все онемели - ве знали, что начать, что сказать... Все знали крутой нрав обезумевшего барина и ждали страшной развязки.

– А! осрамил при гостях!.. Это по злобе... на волю захотели! Га! хамы, я вас] - бесновался человек, которого история уполномочила превращаться иногда в зверя.

– Ой, батюшки! Господи! ой, смерть моя!
– слышались вопли на дворе.

Топот множества ног, бабий вой на дворе. Творится что-то возмутительное(tm)

Лакеи, бледные, дрожащие, вводят под руки полумертвого от страху старика. Он уже сам не может стоять на ногах - они дрожат; руки дрожат, голова ходенем ходит, седые волосы прилипли к вискам - их прилепил холодный, как у мертвеца, пот несчастного. Один из лакеев держит кипящую кастрюлю... Все бледны - и лакеи, и казачки,и господа.

– Га!
– снова задыхается барин.
– Ты так и ядом окормишь нас! А, дьявольское семя!

Старик вырвался из рук лакеев и грохнулся об пол... Стукнула седая голова, да так глухо, страшно, словно раскололась.

– Лей на него кипяток!
– хрипит барин.

– Ох!
– вырывается крик из груди младшей дочери.

– Лей! а то и тебя запорю!

Лакей поднял кипящую кастрюлю. Кто-то еще вскрикнул... вскочили... что-то грянуло...

Митя припал к повару и обхватил его седую голову руками. Руки лакея, поднявшего кверху кастрюлю, остановились в воздухе. Все замерло, но тотчас же все изменилось.

Чистое сердце ребенка спасло отца от зверского преступления. Митя, невольный виновник этой ужасной сцены, очень любил старого повара Захариньку. Старик рассказывал барчонку сказки и всякие страшные истории, отыскивал ему в саду гнезда малиновок, яички ящерят, ловил ему зайчат и всяких редких насекомых, а вчера еще поймал ему двух ежат, маленьких, беленьких, кругленьких, которые еще не колются и пьют молоко с блюдечка.

Митя бросился к повару и громко заплакал. Барышни тоже ухватились за отца и плакали, прося за повара, гости просили также усердно, особенно Дурова.