Двенадцатый год
Шрифт:
– Ну, вот вздор!
А между тем ей вспоминаются добрые калмыковатые глаза, а тут же рядом с ними мелькают другие глаза, добрые же, но не мигающие... нечеловеческие какие-то глаза... А те, калмыковатые, черные, словно без зрачков, - эти лучше, теплее...
– А ведь скоро, я думаю, как там порешат, так и здесь начнется работка, - рассуждает Бурцев, который не любит молчать.
– Что? где порешат?
– Да со шведами... Сюда наши придут, и Дениска придет, и Кульнев, и "чертов генерал", и Гаврилычи все с Платовым... весело будет.
Теплом эти слова веют на сердце Дуровой.
– Да, скорей бы приходили,
– Придут... У Наполеона ведь нос - у-у, какой! Понюхал Немана, захочет понюхать и Москвы-реки, и Невы, и Фонтанки...
– Ну, этому не бывать!
– горячо говорит Дурова.
– И я, брат Александруша, знаю, что не бывать, и все-таки Наполеошка захочет понюхать, чем Фонтанка пахнет... Ну а мы дадим ему пороху понюхать.
– Скорей бы!
– не терпится Дуровой.
Дорога заворачивала влево к речке, и из-за редкого, полувырубленного березняка показалась деревня, расположенная вдоль речного берега, несколько всхолмленного. На одном из плоских возвышений виднелся деревянный, с деревянными же колоннами, поддерживавшими балкон мезонина, и с зеленою крышею дом, а за ним лепились по берегу черные крестьянские избы с почерневшими от времени и непогоды крышами. Около барской усадьбы виднелась зелень и стояли купами деревья, изображавшие собою не то парк, не то сад, в деревне же и вокруг деревни, на задах, зелень была точно вытравлена, а виднелся только выветревшийся, почернелый навоз да перегнившая солома. Зато у каждой избы торчало по несколько скворешен с воткнутыми в них хворостинами да чернелись кое-где гнезда аистов, устроенные на негодных, воткнутых на высокие колья колесах. Дорога шла тут по речному нагорью, которое справа окаймлялось расчищенною рощею.
– Ба, ба! а вон и сами богини шествуют, - весело сказал Бурцев. Клянусь бутылкой!
– и Талантов с ними.
В роще действительно из-за деревьев мелькали светлые платья. Вскоре ясно можно было различить две женские и две мужские фигуры. Когда солнце в прогалинах падало на светлые женские платья, они ярко блестели, словно васильки и повилики в зелени. Мужчины - собственно был один мужчина, а другой мальчик - оба тоже в светлых коломеиковых костюмах и с соломенными шляпами на головах. Барышни - это действительно были барышни Кульневы, "богини", несли в руках по зонтику, а мужчины - по небольшой корзинке.
Барышни заметили всадников и повернули к дороге. Всадники приостановили своих коней и сошли с них, когда увидели, что барышни идут к ним.
– Здравствуйте, прелестные лесные богини!
– весело сказал Бурцев.
– Здравствуйте, господа, - отвечала одна из барышень, высокая, плотная, белая и румяная.
– Какие мы богини?!
– Как же-с! лесные нимфы, сопровождаемые Паном - виноват, сатиром...
Барышня положила палец на свои розовые губы, Бурцев догадался и замолчал... подходил высокий мужчина в летнем пальто и в таком же пальто мальчик: это были Талантов и его ученик, девятилетний брат "богинь".
"Богини" были барышни в самом русском стиле, ныне исчезающем под давлением неблагоприятных условий: не высокие, как линейные англичанки, а высокенькие вплотную, наливные, как волжские белевые яблоки, полнотелые и упруготелые до неущипу, большеносые, с персиковыми щеками и ямочками на подбородках, немножко, словно бы по-детски курносенькие и с серыми с поволокой глазами. При виде их,
Талантов был молодой человек лет за двадцать, видимо занимавшийся своей особой и преимущественно своими волосами, которые у него были очень хороши - огненно-красные, густые, но сильно теряли от того, что Талантов, которому не нравилось их краснота, сильно смазывал их для придания им некоторой черноты помадой и завивал по моде - колбасками на висках и хохолком на лбу. Он думал, что этим, модным тогда способом, он сделает себя похожим на Сперанского: ему почему-то казалось, что Сперанский брал хохолком. Тогда все семинаристы мечтали быть Сперанскими.
– Вы, кажется, по грибы ходили?
– спросил Бурцев, глядя на корзинки.
– Да, но мы больше отдавали дань природе, ее красоте, - высокопарно заговорил Талантов.
– Как же вам не стыдно - без нас-то?
– обратился Бурцев к старшей богине.
– И мы хотим с вами по грибы.
– Что ж! мы после обеда опять пойдем, все - да?
– Отлично... А то вот мой Александруша все хандрит - влюблен в кого-нибудь.
И Дурова, и младшая Кульнева все это время как-то неловко молчали. Но при последних словах Бурцева они смущенно, украдкой взглянули друг на друга, но только взгляды эти сопровождались различными последствиями: Кульнева покраснела до корней волос, а Дурова почувствовала, как щеки ее бледнеют. Талантов, видимо, чувствовал себя в неловком положении.
– А как по-латыни гусар, Иринарх Иванович?
– неожиданно выручил его маленький Кульнев.
– Гусар по-латыни - "эквес", - отвечал тот наставительно.
– Да ведь "эквес" - значит всадник?
– Ну, все равно - у римлян не было гусар.
– А уланы были?
– спросил Бурцев, переглядываясь с своей "богиней".
– Нет, и улан не было.
– Вот дураки римляне! Самого красивого войска у них не было.
В это время Алкид, которому наскучило слушать, как господа болтают с барышнями, тоже подошел к беседующим и, просунув морду между плечом младшей Кульневой и Талантовым, стал обнюхивать лежавшие в корзинке грибы.
– Ах, милый Алкид!
– обрадовалась барышня.
– Хочешь грибка?
– И она поднесла к морде коня большой красный гриб. Конь понюхал предлагаемое, но не взял.
– А, не хочешь? А жаренный в сметане скушаешь?
– Скушает... Его Александруша избаловал - вареньем кормит, продолжал шутить Бурцев.
– Однако любезно с нашей стороны, - вспомнила старшая Кульнева, держим усталых гостей на дороге, а к себе не приглашаем... Пожалуйте, господа, - нас уж и мама давно ждет.
Общество двинулось к усадьбе. Бурцев шел под руку с своей "богиней", а в другой руке держал повод коня. Дурова предложила свою руку младшей Кульневой. Рука последней заметно дрожала. Талантов и маленький Кульнев с корзинками в руках составляли авангард. Сзади всех шел Алкид, без всякого понуждения со стороны своей госпожи: он знал свое дело, да, кроме того, хорошо помнил, где у Кульневых конюшня.