Двенадцатый год
Шрифт:
– Написать, ваше превосходительство, что-нибудь новенькое по поводу мира с Наполеоном, - извернулся Тургенев.
– А то вон только и слышно, что о "Дмитрии Донском" Озерова да о "Пожарском" Крюковского*.
– Оба сии творения, государь мой, слабы, - отвечал старик.
– Вот потому-то и ждуг от вашего превосходительства чего-либудь сильнеаького, чего-нибудь "державинско-го" - так и говорят.
– Оно-то так... Я кое-что и скомпоновал, ест Михай-ло Михайлович знает.
– Что же это такое,
– спросил Карамзин.
– Гаврило Романович написал оду, - отвечал Сперанский.
– Пророческую, - добавил Державин.
– Это правда, - продолжал Сперанский.
– И хотя государю она понравилась, однако, в виду политических обстоятельств, он несколько стихов собственноручно подчеркнул.
– А подчеркнул-таки?
– любопытствовал старик.
– Подчеркнул довольпо мест таки...
– А какие все больше? Чай, сильненькие, с огоньком которые?
– Да, именно с огоньком.
– Я так и знал, так и писал с оглядкою... Я вот и Мерзлякову послал копию в Москву, так для прочтения, да и пишу ему насчет мира-то и моей оды на оный: "Радоваться-то можно, как просто сказать, с оглядкою; а для того и не мог я предаться полному вдохновению, а как боец, сшедший с поля сражения, хотя показывался торжествующим, но, будучи глубоко ранен, изливал свою радость с некоторым унынием..."
– Это касается вас, юный боец, только что сошедший с поля сражения, с улыбкой, отечески обратился Сперанский к Дуровой, которую Лиза успела и познакомить и даже подружить и с своей Соней, и с мамой, с г-жой Вейкардт.
– Позвольте вам, ваше превосходительство, представить этого юного бойца...
Дурова встала и торопливо, смущенно подошла к Державину, почтительно кланяясь и звеня шпорами.
– Господин Александров, которому вчера государь собственноручно пожаловал Георгия, - рекомендовал хозяин.
– Очень, очень приятно, - прошамкал знаменитый старец.
– Да какой-же вы, государь, мой, молоденький... А знаете, молодой человек, кого вы напоминаете?
Девушка смешалась и не знала, что отвечать.
– Княгиню Дашкову, Катерину Романовну, когда она была ваших лет.
"Юный боец" покраснел еще больше и взглянул на Сперанского.
– Что ж, это сходство приятное, - поддержал он смущенную девушку.
– Только, государь мой, не в пользу сравниваемой, - перебил Державин: - княгиня Дашкова, признаюсь, никогда не нравилась мне... У нее всегда была склонность к велеречию и тщеславию, хвастовство, корыстолюбие... женщина эта, сказать правду, всегда отличалась вспыльчивым и сумасшедшим нравом.
– А теперь она совсем развалина... Я ее видел - она приезжала в Москву из своей деревни, - сказал Тургенев.
– Ну, наши с ней годы не молодые.
– Она годом старше вас, ваше превосходительство, - вставил Магницкий.
– Ну, вот!.. А вам как известны наши годы, молодой человек?
– спросил старик.
–
– У! льстец...
– Не льстец, ваше превосходительство: я говорю правду.
– А вот Мерзляков пишет мне еще об одном моем сверстничке, - и это уже касается вас, Николай Михайлович, - обратился старик к Карамзину.
– О ком же, ваше превосходительство?
– О Новикове Николае Ивановиче. Он вам сродни...
– По "Древней российской вивлиофике" разве?
– Да... но и теперь у него остается в мозгу некий исторический зуд все не забывает истории.
– Да?
– Как же... Мерзляков пишет: был он у него, у мартиниста-то старого, в гостях, в его Авдотьине... Ну и чем же старик занимается? Воспитывает, слышь, карасей... А потом на живой змее поверял одно место в летописи Нестора.
– Как же это на змее?
– заинтересовался Карамзин.
– Я отыскал ту змею, что укусила Олега, - шутливо вставил Тургенев.
– Да почти что так. Он, видите ли, отыскал там у себя в деревне змею, да и рассердил ее, дразня палкою. Так оказалось, что змея не кусает и не жалит, а именно "клюет", как и рыба. А в летописи будто бы сказано - я не помню сам, - что змея Олега "уклюнула", а не "укусила".
– Да, это совершенно верно, - подтвердил Карамзин.
– Так, значит, старик все еще интересуется историей?
– Интересуется, интересуется... не равнодушен к старушке Клио, сострил старик.
– Да вообще я заметил, что за мамзель Клио ухаживают больше те, для которых женщина становится незрелым виноградом, - пояснил Тургенев.
– Это вы на мой счет?
– спросил Карамзин.
– Нет, так вообще.
– Удивительная судьба этого человека, - заметил Сперанский после некоторой паузы, последовавшей за шуткою Тургенева.
– Бесспорно, это даровитейшая личность, когда-либо стоявшая в ряду деятелей умственного развития России: как апостол нашего просвещения - Новиков стоит первый. Если можно сколько-нибудь наглядно представить результаты деятельности Новикова и других русских общественных работников, то Новиков воздвиг себе пирамиду Хеопса, а прочие...
– Тротуарные тумбы, - перебил его Тургенев.
– Ну, не тротуарные тумбы, но все же и не пирамиды, - спокойно продолжал Сперанский.
– И что же! Этот человек почти половину жизни провел в несчастии. Теперь вот он стал отшельником, воспитывает карасей и производит опыты над змеями... Если кого можно приравнять к Новикову - не по многоплодности, а по духу - так это Радищева... Как Новикова, так и Радищева оценит только наше потомство, ибо природа произвела их на свет ошибочно: время не доносило ни Новикова, ни Радищева, и недоноскам этим следовало бы родиться столетием позже... Как вы об этом думаете, ваше превосходительство?
– обратился он к Державину.