Двенадцатая дочь
Шрифт:
— Угу… Что за дело такое, что больной да неодетой делается?
— Суперважное дело! Актуальное дело! — забулькал я, тщетно пытаясь оттянуть боярина от роковой дверцы. — И неотложное притом.
— Ха! Неужто рожает?!
Вот молодец папаша — сам подсказал!
— Вестимо, рожает, — брякнул я. — А как же.
— УЖЕ?!!
Тьфу, подумалось мне. Пусть я погибну красиво:
— Да, а что вы так удивляетесь, она очень часто рожает, она у меня такая бой-баба, просто огонь. Весьма часто рожает, практически постоянно. И очень быстро, такая порода, такой организм. Очень здоровый
— Это, должно быть, волшебство… — Катома отодвинулся от двери с видом человека, окончательно сбитого с толку. — А отчего же… кричать перестала?
Действительно, Метанка как на зло затихла.
— А она у меня… мужественная, она не кричит. Никогда не кричит, зубы стиснет и все. Такой организм. Железная воля, пластиковые нервы. У нее нет эмоций, нет сердца…
— Ы-ы-кхы-кхы-ы… — вмиг донеслось из-за стенки. На этот раз ведьма не стала визжать, а негромко заплакала. Видимо, для разнообразия.
Катома снова помрачнел, прислушиваясь к девичьему хныканью в соседней комнатке. «Йоперный театр! — выругался мой внутренний голос. — Пора заканчивать эти жуки-пуки на скользком канате. Время выпроваживать старика!»
— Ну, не будем отвлекаться, — жарко зашептал я, склоняясь к загорелому боярскому уху. — Поскольку я подрядился вернуть вашу дочь к рассвету, нужно спешить. Мне уже пора. Собираться в жутко дальнюю дорогу, навстречу опасностям. Сосредоточить волю в кулак. Наточить стрелы. Препоясаться, так сказать, мечом. Ну и все такое.
Чтобы произвести пущее впечатление на лысого боярина, я сделал вид, что препоясываюсь мечом.
— Надеюсь, вы понимаете: я могу и не вернуться, будучи сражен вражеской пулей. В смысле — стрелой. Правда страшно! — нахмурился я, пуша Катому диким таращеньем глаз. Обернулся к тупо притихшим спецназовцам. — Твердо знаю: все вы, друзья, будете ждать меня. И переживать. Поэтому хочу, по традиции… оставить вам что-нибудь на память!
Быстро сунул руку за пазуху… Ну уж нет! Половинку пряника я вам не отдам! Так… куриная ножка, серебряная гривна, оторванная пуговица — тоже пригодится… Что же оставить?
Вдруг меня осенило.
— Вспомнил древнюю традицию! — серьезно сказал я, ковыряя в носу. — Герои, уходя на опасное задание, оставляли боевым товарищам пробирки с собственной кровью. Если кровь почернеет — значит, герой сгинул. Вот! Хотите, я тоже оставлю вам частицу самого себя? Видите, она зеленоватая — значит, все в порядке. Если потемнеет — сразу бегите на помощь.
— Прекрати! — Катома снова начал скрежетать зубами. — Не время шутковать, скомрах! Время дело делать!
— Хорошо, юмор в сторону, — сразу согласился я. — Итак, выслушайте мои условия…
Катома вздрогнул: ах да, конечно-конечно, условия. Я убрал с лица улыбку, выпрямился и огладил волосы. Мой голос прозвучал твердо. Слова прогремели как обрез трубы по черепу Баумана:
— В качестве награды за вызволение вашей дочери из рук гадских похитителей прошу… помиловать моего старого друга и соратника — князя Алексиоса Геурона, известного также под прозвищем Вещего Лисея.
Боярин удивленно дернул
Катома задумался. Левый ус его дрожал, приподнимаемый кривой полуулыбкой. Хитрый старый козак… боюсь, не догадался бы.
И тут Метанка, как водится, вновь решила проявить себя в самый неподходящий момент:
— Ы-ы-кхы! Шмыг-шмыг… У-укху-кху! — послышалось из смежной комнатки. — Не хочу-у-у… Ничего не хочу-у, кхы-кхы! Жить не хочу больше-е…
— Гм! Так вот, любезный папаша! — я резко возвысил голос, перекрывая сдавленные рыдания за стенкой. — Я вызволю деточку из чеченского плена, если вы, в свою очередь, поможете выручить моего друга Лисея из крайне неудобного положения, в которое…
Бух! Внезапный грохот, сухой неприятный треск — краткий истошный вопль — и тишина! Только слабый звук, жутко похожий на скрип туго натянувшейся веревки…
Кошмар. Видимо, Метанка повесилась…
Катома распахнул рот, но не успел ничего озвучить — я уже кинулся к дверце. Кто-то из боярских дружинников пытался вбежать следом — ага, щаз! Осади малость! С негаданной силой я отпихнул кольчужного дядьку плечом, стремительно развернулся и — захлопнул за собой дверь. Кажется, дядька получил по гулкому шлему.
Судорожно задвинув засов, я вытаращил глаза в полумрак — ожидая увидеть, как остывает, медленно раскачиваясь на веревке, девичье тельце. Хе. Не тут-то было. Метанка смирно сидела на полу и, сосредоточенно выпячивая губы, дула на разбитую в кровь коленку. Периодически она хныкала и страдальчески морщилась. Я заметил, что на худенькой шее болтается обрывок тонюсенькой ветхой бечевки.
— Зайчик мой… Хотела повеситься? — ласково поинтересовался я, приближаясь бочком по стенке.
— Ну да, — прозвучало в ответ. — Ведь у меня… нет сердца. Ты сам сказал!
— Йошкин коготь! — Убитый женской глупостью, я вяло всплеснул руками. — Суслик мой, ты все портишь. Я тут пытаюсь разрулить нашу свадьбу, а ты в петлю нацелилась. Потерпи до завтра. Уже через несколько секунд мы сделаем долгожданный сюрприз папе-боярину…
— Не хочу сюрприз. Хочу вешаться. А ты не обращай внимания. Иди-иди, разговаривай с Катомой. Мне твоя помощь не нужна. Я сама прекрасно повешусь, не волнуйся, пожалуйста.
— Ты это кинь, подруга. На хрена нам удавленная невеста? — Я протянул руку и осторожно похлопал по влажному плечику. — Давай бодрись. Почему ты мокрая, а нос красный? Возьми вон в шкафчике красивейший сарафан. Надо сюрприз красиво обустроить, чтобы все пышно. Чай, не каждый день свадьба! Наряжайся тщательно, не торопись — только не шуми, умоляю. Я еще немного поболтаю с Катомой, а потом хлопну в ладошки — и вау! Сюрприз-суперприз! Невесту — в студию! Ты влетаешь, как Натаха Ростова, вся прелестная, недотрогательно-невинная и жаждущая простого человеческого счастья, и тогда…