Двадцатые годы

Овалов Лев Сергеевич

— Откуда ты взялся?

— Пришел помочь Виктору Владимировичу…

Саплин взглядывает на Ознобишина.

— Будем составлять опись?

— Какая опись? — Андриевский снисходительно смотрит на Саплина. — Опись давно составлена, волнаробраз в прошлом году проводил инвентаризацию…

Опись у него под рукой.

— Пускай Саплин вместе с Андреем Васильевичем всё проверят, а мы посидим, — предлагает он Славе. — В последний раз.

Слава утвердительно кивает Саплину.

— Начинай.

Андриевский

перечисляет.

— Костюмы, реквизит, бутафория…

— И книги, — говорит Слава.

— И книги, — соглашается Андриевский. — На книги уйдет не меньше дня. Неужели вы думаете, что я способен чем-то воспользоваться? — Вот ключи от кладовой.

Терешкин и Саплин уходят за кулисы.

Андриевский придвигает кресло к Славе.

— Одна у меня к вам просьба, — небрежно произносит Андриевский. — Хочу взять с собой несколько париков. С локонами. Все равно они здесь не понадобятся, они годятся для пьес Мольера, а кому здесь нужен Мольер? Как, проявите великодушие?

— Нет, — отвечает Слава. — Не могу я проявлять великодушие за государственный счет.

— Вы пуританин, — ласково замечает Андриевский. — А сейчас наступило время ренессанса, возрождения.

— Возрождения чего?

— Хорошей жизни, — объясняет Андриевский.

— Куда же вы — обратно в Петроград?

— В Петроград или в Москву. Или в Киев.

— Вернетесь в адвокатуру?

— О, нет, не стремлюсь заниматься юриспруденцией.

— Откроете театр?

— Не театр, а кабак.

Слава не понимает Андриевского. Какой кабак? Андриевский человек расчетливого ума…

— Как вы не понимаете? Приеду в Москву, открою какое-нибудь кабаре. Братья жены помогут. Хорошая кухня, певички. Кабачок назову как-нибудь позабористей. «Не рыдай» или «Кривой Джимми»…

— Почему кривой?

— Скорее подмигивающий, но это хуже звучит.

— А парики зачем?

— Актрисам. На первый случай. Такие парики непросто достать. На смену красным косынкам появятся маркизы, а потом и всякие ню…

— Ню?

— Голые бабы. Представляете? Голая баба в парике с буклями!

Слава испытывает досаду при мысли о том, что внезапное появление Быстрова на мужицкой сходке, собранной два года назад белогвардейцами, помешало Андриевскому выступить со своей речью, выплесни он тогда себя, сидеть бы ему сейчас в тюрьме.

Саплин и Терешкин возвращаются со своего обхода.

— Порядок, — объявляет Саплин. — Все сошлось.

— А книги? — спрашивает Слава.

— Книги пересчитаем завтра, — говорит Терешкин. — Главное — мануфактура. Сорок метров холста и ситца. Все цело. И фраки, и сюртуки.

— Андрей расписался? — строго спрашивает Слава.

— Расписался.

— Тогда пошли.

— Я еще останусь, — говорит Терешкин. — Посчитаю декорации.

Солнце стоит по-прежнему высоко, стало еще жарче, листва

обвяла, не хватает воздуха.

Но едва отошли от Нардома, как внимание Славы и Саплина привлек пронзительный визг. Где-то за парком, у реки, кричали девки, бабы кричат солиднее.

Прислушались.

— Бежим?

Побежали, продираясь сквозь заросли жимолости, подминая разросшуюся крапиву.

В заводи, где поглубже, торчали из воды головы.

Слава сразу узнал Мотьку Чижову и Ленку Орехову.

— Бессовестные! Мамоньки мои родные…

Девки пришли купаться, залезли в реку, а тем временем кто-то унес их одежду.

Увидели Славу и Саплина и завизжали еще пронзительнее:

— Ой, не смотрите, уходите…

— Да што ж ето, Вячеслав Миколаич? — вопила Ленка. — Кто ж ето насмешничает?

Слава растерянно оглянулся и вдруг заметил в кустах блестящие черные бусинки.

— Стой, трепись с девками, не смотри мне вслед, — вполголоса сказал Саплину. — Сейчас найдем…

Отступил в кусты, пригнулся и, чуть похрустывая ветвями, сделал несколько шагов.

В кустах притаились двое мальчишек.

— Попался!

Мальчишка забился в руках у Славы, другой отскочил, и — нет уже его, скрылся.

Но того, что попался, Слава держит крепко.

— Как же тебе не стыдно?

Младший брат Андрея Терешкина Васька… Лет двенадцать-тринадцать, а уже матерщинник, нахал…

Девичья одежда валялась тут же, под кустом, смятая, грязная, мокрая.

Слава поволок Ваську на берег.

— Нашлись ваши юбчонки, девчата!

— Гаденыш! — завизжали девчонки.

— Подержи…

Слава передал Ваську Саплину, вынес из кустов одежду, бросил на берегу.

— Пусти, — заныл Васька.

— Зачем же ты так? — Слава начал поучать Ваську. — А если б с тобой так поступили?

Васька захихикал и тут же разозлился.

— Сучки! — закричал он. — Сучки они!…

— А ну! — Саплин шлепнул его по губам. — Заткнись.

Внезапно Славу осенило. До сих пор не мог он забыть, как не так давно дегтем вымазали ворота у Волковых. Вспомнился обиженный бабий вой.

— Постой, постой, — обратился он к Ваське. — Это не ты в прошлом году вымазал ворота у Волковых?

— А хоть бы и я? — нахально отозвался Васька. — Сучки они, сучки и есть…

Саплин не дал ему договорить, посильнее шлепнул по роже.

— Чего дерешься? — закричал Васька. — Пуста!

— Так, значит, ты? — повторил Слава. — Что же нам с тобой делать?

Тут Васька изловчился и впился зубами в руку Саплину.

— Ах, ты…

Саплин хотел ему снова влепить.

— Не надо, — остановил Слава.

Бить Ваську не хотел, но и не хотелось отпускать его без возмездия.

— Вот что, Костя, — распорядился Слава. — Нарви крапивы побольше, а я его подержу…