Двадцатые годы
Шрифт:
— Степан Кузьмич, забирай парня. Только я думаю, что скоро, очень даже скоро придется товарищу Ознобишину перебираться к нам в Малоархангельск.
17
Это было как подъем на вершину горы.
Такое ощущение осталось у Славы Ознобишина, да и не у него одного, после уездной комсомольской конференции.
Он выступал на конференции дважды, Шабунин, вызвав Славу к себе накануне, прямо сказал ему: «Ты побольше, побольше выступай,
Когда работа конференции шла к концу, в зале появился Шабунин.
Все понимали, что секретарю укома Донцову пора с комсомольской работы уходить, он уже более полутора лет стоял во главе уездного комитета, а по тем быстродвижущимся временам это был громадный срок; кто говорил, что Донцов переходит в систему народного просвещения, кто — что едет продолжать образование, но главная причина заключалась в том, что Донцову шел уже двадцать третий год, он женился, какой он деятель молодежного движения с семейством…
Шабунин намеревался сказать, что Ознобишина рекомендует уездный комитет партии, но его имя выкрикнули в разных концах зала.
Выбрали Железнова, уравновешенного и серьезного парня. Шабунин намечал его в заместители Ознобишину, рассчитывая, что он будет сдерживать горячего Ознобишина; Никиту Ушакова, юношу, казавшегося интеллигентом, хотя во всем уезде не было более бедной крестьянской семьи, чем семья Ушакова; выбрали Колю Иванова, в преданности которого партии нельзя было усомниться, и выбрали Соснякова.
Пришел Шабунин и на первое заседание укома, но пленум укомола и без подсказки избрал именно тех, кого намечал уездный комитет партии.
— А теперь, — сказал Шабунин Славе после заседания укомола, — одна нога здесь, а другая там, отправляйся в Успенское. Сдавай дела и обратно. Теперь твое время не принадлежит тебе самому.
Быстрая поездка Славе была обеспечена: в Успенское ехал уездный военный комиссар.
О таком выезде, какой был у военкома, на конном дворе уездного исполкома, вероятно, и не мечтали: пара караковых рысаков и пролетка на мягких рессорах.
— Ну-с, молодой человек, — сказал военком, — доставлю вас туда и сюда в сохранности, но времени на все дела — один день!
Расстояние в сорок верст они пролетели, и всю дорогу военком распевал романс об отцветших хризантемах.
— На военную службу не хочешь? — один раз только за всю дорогу обратился военком к Ознобишину. — Избавлю от Малоархангельска в момент, откомандирую в военное училище…
Но Слава избавляться от Малоархангельска не хотел.
Военком остановил коней перед волисполкомом.
— Прошу.
Слава побежал домой, застал Веру Васильевну за стиркой.
— Как ты долго!
— Мамочка, всего на пару часов!
— Когда же кончится эта спешка?
— Уезжаю
— Опять?
— Не опять, а насовсем.
— Как насовсем?
— Уезжаю туда работать!
— Как так? Ни посоветовавшись, ничего не взвесив…
— Мамочка, я подчиняюсь решению партии!
Не прошло и часа, как собрали заседание волкомола, следовало избрать секретаря вместо Славы. Он предпочел бы, конечно, чтобы его сменил Моисеев, но было очевидно, что Ознобишина сменит Сосняков, и Слава сам предложил избрать Соснякова секретарем волкомола.
— Думаю, Иван справится со своими обязанностями.
Сосняков вызывающе переспросил:
— Думаешь?
— Да, думаю, — сказал Слава, делая вид, что не замечает иронии Соснякова.
— Ну думай, думай…
А еще через час Ознобишин сдавал Соснякову дела.
— Печать. Учетные карточки. Протоколы. Планы…
Сосняков не торопясь перелистывал дела, точно Ознобишин мог недодать ему какой-нибудь протокол.
— Здесь тетради, карандаши…
— Ты от кого получаешь канцелярские принадлежности?
— От Дмитрия Фомича.
Сосняков задумчиво повертел между пальцами цветной красно-синий карандаш.
— Сколько ты получил в этом году цветных карандашей?
— Пять.
— А где же два?
— Исписал, — сердито ответил Слава. — Что еще?
— Керосин…
Волкомол уже давно перестал распределять керосин, культурно-просветительные учреждения снабжались керосином через потребиловку, и волкомол получал керосин наравне с другими.
— Керосин в бачке, у Григория.
Сосняков сходил взглянуть и на керосин.
Он не спешил, а Слава, наоборот, торопился, все меньше времени оставалось у Славы на то, чтобы побыть с матерью, а надо было еще проститься с Петей, с Иваном Фомичом и даже с сестрами Тарховыми.
Однако и придирчивость Соснякова исчерпалась, отпустил он Славу:
— Ладно, иди прощайся со своей буржуазией.
Всех, кто занимался умственным трудом, Сосняков подозревал в буржуазности.
Забежал в исполком, распрощался с Дмитрием Фомичом, с Данилочкиным.
Данилочкин добродушно пошутил:
— Улетаешь-таки?
— А где Степан Кузьмич?
Дмитрий Фомич недовольно поморщился, точно у него заболел зуб.
— Ищи ветра в поле! Сами подчас ищем, узнаем, в Бахтеевке, пошлем, а он уже в Туровце…
Побаивался Слава встречи с Быстровым, вряд ли тот одобрит переезд в Малоархангельск.
Уходя, столкнулся в дверях с Иваном Фомичом.
— Уезжаю, Иван Фомич.
— Далеко?
— В Малоархангельск!
— А я возлагал на вас другие надежды…
— Мама тоже упрекает меня, — сказал Слава. — Но ведь должен кто-то работать?