Два ворона
Шрифт:
Высыпалось несколько табачных крошек — и только.
— Дай, дай помогу, — сказал я. Я взял у него пачку и зажигалку, потряс пачку, но там было пусто. Рука хорошо помнила вес зажигалки «Зиппо», ее гладкий металл под широким голубым пламенем.
Хотя ланч, конечно, за мой счет, я решил, что скажу потом Гей про сигареты. «Пэлл Мэлл» в этом кафе не продавали. У прилавка я показал на пачку моего в прошлом любимого сорта и расплатился. Когда вернулся с пачкой к нашему столу, Тед уже преспокойно дымил сигаретой. Я вспомнил, что Гей говорила мне, какой он стал хитрый: повсюду на себе прячет курево.
— Ты
— Угу, — кивнул головой Тед, затягиваясь и глядя на плывущий дым.
— Скажи, ты помнишь хоть немножко тот случай — как ты упал с лестницы? Маму нашу помнишь?
— Где Гей? — спросил он и откинулся на спинку стула; официантка тем временем поставила серебристое блюдце с мороженым где-то посередине между нами. Держа сигарету двумя пальцами, Тед расправился с мороженым. Когда он кончил и официантка пришла за блюдцем, он сказал:
— Я хочу еще мороженого.
— Сейчас, сэр, — ответила она и ушла так быстро, что я не успел ее остановить.
Когда Тед потребовал третью порцию, я вынул бумажник и попросил счет.
— Мне принести сначала мороженое? — спросила сбитая с толку официантка.
— Нет, конечно. Неужели вы не видите, что ему пять лет? — язвительно отозвался я.
— Тогда я спать лягу, — сказал Тед.
Но он всего-навсего полез в карман за сигаретами и зажигалкой. К дому Гей мы возвращались в полном молчании. Дорогу перешли благополучно, в чем моей заслуги не было, забрались наверх по каменной лестнице. Дома я поднялся с ним на второй этаж, оставил его в спальне и отправился в швейную комнату на свою кушетку. Я лежал и смотрел на комок его носков около швейной машины Гей. Встав через час, я увидел Теда краем глаза — он распластался на шенилевом покрывале, его коричневые ботинки торчали вверх, как две доски. Картина удивила меня своей обыденностью: супружеская спальня, стеклянные и серебристые баночки Гей, корзинка с шарфиками, флакончики с одеколоном и кремом после бритья на тумбочке, блейзер Теда на вешалке в углу.
В тот вечер он, похоже, тосковал по Гей.
— Где Гей? — спросил он, проснувшись утром.
— Тед, ты знаешь, кто я такой? — спросил я в свою очередь, но он не ответил.
— Где Гей?.. Гей! — позвал он. Он проковылял по всем комнатам дома, грузно опираясь на старинные хлипкие плетеные приставные столики Гей, на ее древние подгнившие крашеные стулья. Наконец он вернулся к двери гостиной, в которой я сидел в кресле-качалке, читал и попивал мартини. Он остановился в проеме.
— Скажи Гей, она мне срочно нужна.
— Гей приедет завтра. Еды в доме нет, — сказал я напрямик.
— Я тогда в машине посижу.
По нервам у меня пробежал ток. Вниз по лестнице и на дорогу.
— Черт с тобой, делай что хочешь, — сказал я и опустил глаза в книгу.
Но он просто сел в свое кресло и вытащил из-под мягкого сиденья полувыкуренную сигарету. Он курил около часа, сидя ко мне лицом, — голова откинута назад, вид такой, будто он смеется или улыбается, думает, может быть, что обставил меня, заработал очко в свою пользу.
Спать он ушел рано — не было и шести, по-моему. Я еще читал, когда он, примерно в девять вечера, спустился в свежей рубашке и слаксах и потребовал завтрак.
— Иди,
— Я хочу Гей.
— Она тебя избаловала.
— Ты меня толкнул, — сказал он.
— Не дури, Тед.
— Толкнул, толкнул. Я Гей хочу видеть, — настаивал он. Потом он ушел и вернулся совершенно голый.
Это было уже слишком. Я встал и посмотрел на него так, как в детстве, когда мы играли в «поганый глаз».
— Ты никуда не пойдешь, ясно? — отчеканил я.
Он глядел на меня старыми слезящимися глазами.
— Дай мне голубую пижаму, — сказал он.
Я надеялся, что она вернется засветло, и я смотаюсь в тот же день, но к тому времени, как ключ Гей заскребся в замке, я уже был пленником темноты. Выглядела она плохо, отощала еще больше. Она переставила вазу с яркими искусственными цветами с пианино на столик для коктейлей. Она казалась телом, откуда улетучился дух, — гипотеза, конечно. Она порхала ночной бабочкой, и я вообразил, как она садится на штору и умирает в вертикальном положении, как она рассыплется желтым порошком, когда я притронусь, проверить, холодная ли она. Она схватила мою ладонь, и ее пальцы были на ощупь, как пыль.
— Билли, как прекрасно с твоей стороны, что ты сводил Теда в «Бригемз» на ланч! — воскликнула она, и даже голос у нее был иссушенным.
Предположим, Гей не стало: я обращусь тогда в «Ханнеман» насчет продажи дома, несколько хороших вещей отправлю на аукцион «Скиннер», а остальное — на свалку. Хранить «реликвии», оставшиеся от Теда, мне в моем возрасте интереса никакого.
Она вынула бутылку джина, и я простил ей опоздание. Я смешал мартини для себя и Гей в цветочной вазе поменьше, налил Теду имбирной газировки в бокал для желе. Никаких буфетов, где хранились бы еда и стеклянная посуда, я в доме не нашел: только батарейки, салфетки для коктейлей, восковые свечи, треснутые чашки с шариковыми ручками и блоки «Пэлл Мэлл».
— Итак, ты побывала у врача, — открыл я тему.
— Как мило, Билли, что ты спрашиваешь! Все хорошо, все нормально, спасибо.
Она захлопотала над куриными запеканками, которые мы потом ели в гостиной из жестяных формочек, поставленных на маленькие подносы. После этого Гей, к моему удивлению, предложила выпить чего-нибудь покрепче:
— Давай еще посидим, пропустим по рюмочке. Включить радио? Тед у нас большой меломан, правда, Тед?
Мне со вчерашнего дня не давала покоя пачка сигарет, которую я купил для Теда, — мой старый сорт, и соблазн все возрастал, Гей сама закурила, Тед курил, и наконец я встал и взял пачку, намереваясь один раз уступить былой привычке.
Но опять-таки пачка была пуста.
Когда Гей на высоких каблуках проковыляла обратно с крохотными рюмочками джина, я довольно резко заговорил с ней об этом:
— Пока я не забыл, возмести мне, пожалуйста, что я вчера потратил на пачку сигарет для Теда. Он ее уже израсходовал.
Она поставила рюмки и принялась шарить сначала в сумочке, потом в кошельке. Наконец извлекла доллар и два двадцатипятицентовика.
— Хватит столько?
— Да, достаточно, — сказал я. Боюсь, я не очень-то ласков был с Гей весь оставшийся вечер — так раздосадовало меня то, что я едва не закурил, дал слабину после стольких лет несгибаемости.