Два ворона
Шрифт:
— Можно я тогда покурю? — Тед уже вынимал из кармана пачку «Пэлл Мэлл».
— А помнишь, мы договорились: за столом не курить, — сказала Гей.
— Тогда я спать пойду. Спокойной ночи, — произнес он, вставая.
— О Господи, — вздохнула Гей. — Что же нам с тобой делать, Тед?
Он ушел.
Я предполагал, что без Теда мы поговорим откровенно и реалистично. Но Гей достала из серванта две хрустальные ликерные рюмки и принялась сражаться с бутылкой вина.
— По винной стране я не очень большой путешественник, — признался я. — Я лучше еще один мартини, если ты не против.
— Билли, дорогой мой, сделай одолжение! — по-девчоночьи воскликнула
Она трещала без остановки:
— Мой класс аэробики — это чу-удо! Мы прыгаем, скачем, бегаем на месте — потрясающий тренинг! А люди, люди какие! У нас есть и ветеринар, и биолог. Тебе известно, что перепелки идут на юг зимовать пешком, выстраиваются цепочкой и маршируют по горным склонам? Ну разве это не поразительно? Я Теду рассказала — он изумился.
Говоря, она держала в руке, поставив ее на локоть и расслабив кисть, вилку с несколькими рисинками. По одной они падали, и когда она умолкла, на вилке уже ничего не было. Вилка двинулась к ней в рот, после чего Гей показала пантомиму: прожевала и проглотила пустоту.
— Чу-удо как вкусно, — сказала она, отчасти солгав, отчасти по привычке, но джин и горячая еда помогли мне ее простить.
Она сыпала сигаретный пепел на свой несъеденный ужин и говорила, говорила. Ее руки резали воздух, как ножницы. Курильщица она была не ахти какая, главное — актриса, дряхлая кокетка.
Много позже, после нескольких коктейлей, я, накинув поверх белья плащ-дождевик, потопал наверх искать сортир. Первым, что я увидел, был бельевой чулан. В нем под белой простыней, похожие на трупы, лежали Гей и Тед. По стене скользнула тень, и Гей села.
— Билли, какой восхитительный сюрприз! Подвинь ноги, Тед. Это Билли, он пришел с нами посидеть. Ну прямо как в походе: сидим допоздна, курим, беседуем при луне.
Тед открыл глаза. Я в ужасе отступил.
— Я только балласт сбросить напоследок, — объяснил я. Через коридор за открытой дверью замаячили унитаз и ванна на курьих ножках.
Я виновато уснул на кушетке в швейной комнате Гей. Утром она процокала вниз, готовая к больнице: туфли на каблуках, платье без рукавов. Мы посидели за чашками кофе и разогретыми в тостере замороженными вафлями. Тед весь завтрак курил. Когда Гей красила губы алой помадой перед зеркалом у двери и надевала на костлявую руку зеленовато-голубую сумочку, у меня было чувство, что я никогда больше ее не увижу. Мой дух протестовал, сигналил ей, пока она, не обращая внимания на транспорт, выруливала на дорогу задним ходом и уезжала.
Часы, которых я не видел, тяжко отсчитывали секунды. Откинувшись в удобном розовом кресле, Тед зажег сигарету. Я прогулялся по маршруту кухня-столовая-гостиная — проделал круг, который никуда не вел. Телефон на столике напомнил мне, что Гей так и не написала, в какую больницу едет.
Я вытер три чашки с блюдцами, три тарелки, столовое серебро и оставил все на сушилке в перевернутом состоянии. Утро провел, регулируя курение Теда и читая всякие забавные штучки в старых журналах, которые привез для Гей. Память у меня ослабла ровно настолько, что все хорошее читается как впервые.
В полдень я сказал Теду, что поведу его на ланч. Он встал, положил в карманы «Пэлл Мэлл» и зажигалку, и мы вышли из дому без пальто — два старика, но налегке, совсем как в детские годы.
Дом Гей стоял на крутом повороте у края городка, двенадцать каменных ступеней спускались к самой дороге. Я крепко держался за старые разболтанные железные перила. Тед, покачиваясь, двигался рядом, его рука была зацеплена за мою.
Нижней ступенью лестница упиралась прямо в дорогу; машины промахивали
Тед налег мне на руку, норовя выйти на дорогу. Вдруг совсем неожиданно головокружительно близко промчался красный кадиллак, задев крайние листочки плюща на стене у Гей.
Мы уцелели, нас не сбило; пятками ботинок мы все еще касались нижней ступени. Сердце кричало мне в уши: «Жизнь, жизнь», но какую радость я мог испытывать? Моя жизнь — одни обломки, а существование Теда и вовсе жизнью не назовешь.
Я высвободил руку и оставил его стоять на дороге. Это казалось единственно разумным без Гей, иначе — кончать ему в интернате, где он совсем одичает, потеряет человеческий облик, где ему не позволят курить. На минуту это представилось естественным выходом, исправлением прежней ошибки — ошибки Гей, воскресившей его из мертвых. Я попятился обратно, на каменную лестницу, и прижался к старой земляной стене, увитой плющом. Подумал, не подняться ли в дом, не почитать ли в ожидании, но такое поведение было бы слишком хладнокровным, к тому же лестница была трудная и опасная. Спросят — можно сказать, что Тед самовольно от меня отбился.
Тед почувствовал, что он один на дороге, полез в карман, достал сигарету и зажигалку.
В моих мутных глазах стояли кленовые листья — очертаниями они напоминали велосипедистов. Табачный запах от сигареты Теда смешивался со старинным запахом горящей где-то листвы. Он был жив на все сто, куря посреди дороги на волосок от смерти, — и ничего не ехало.
Ничего, что могло бы его сбить, задавить. Я закрыл глаза наподобие молитвы, но не слышно было ни визга тормозов, ни стука металла о кость. Ничего не ехало вообще. Транспорт словно вдруг вымер на этой оживленной дороге, когда я выпустил на нее брата. Не видя никакой машины и ничего не слыша из-за угла, я наудачу рванул на дорогу. Сдался, махнул на все рукой и деревянным шагом перешел с ним на ту сторону: я спереди, Тед позади, как перепелки движутся цепочкой на юг по горным склонам.
Чувства вины никакого не было. Я не узнавал себя, когда прижимался к листьям плюща на той стенке, — но я сколько лет уже себя не узнаю. Реальным казался только Тед, зажигающий сигарету; его лицо без малейшего проблеска тревоги или подозрения в предательстве было мне более знакомо, чем мое собственное. Ну и что же я сделал? Может быть, и ничего.
Мы медленно шли через город, миновали аптеку «Уолгринз», у которой двумя неделями раньше погиб Кай Килканнон — его сбила мотоциклистка, заехавшая на тротуар.
Кое-как я перетащился с Тедом через улицу — ничего не ощущал, кроме рук и локтей. Потом мы скользнули в гладкий отсек кафе-мороженого «Бригемз» с красными мягкими сиденьями. Официантка подала нам меню, липкое от сиропа для блинчиков. Я попросил себе гамбургер и кофе.
— Я хочу поесть шоколадного мороженого, — сказал Тед.
— По-моему, ты совсем не понимаешь, что происходит, — сказал я ему, когда официантка ушла.
— Нет-нет, — отозвался Тед, вынимая из кармана и встряхивая пачку «Пэлл Мэлл».