Два соперника
Шрифт:
— Статскій… Два года ужъ Статскій…
— Во-вторыхъ…
— Тысячу триста квадратныхъ саженъ земли подъ домомъ и садомъ. Надворныя строенія приносятъ тысячу восемьсотъ пятьдесятъ рублей чистаго дохода, да въ лицевомъ дом самъ живу.
— И какой прелестный домикъ! Словно картинка! Улица тихая, патріархальная. И замтьте, воздухъ какой на Петербургской сторон! Немножко далеконько отъ центра, но вдь у васъ свои лошади. Да и помстительный какой вашъ домъ, ежели съ виду судить…
— Я былъ у Ивана Артамоныча. — Комнаты
— Еще-бы, подхватилъ Иванъ Артамонычъ. — Пять комнатъ внизу и дв въ мезонин. Всего семь комнатъ. А куда мн семь комнатъ одному?
— Хозяйку, хозяйку… Тутъ и разсуждать нечего.
— Именно хозяйку. Вдь вотъ по весн я настоялъ четвертушку водки на черносмородинныхъ почкахъ. Пьешь и чувствуешь, что во рту у тебя садъ.
— Водка на черносмородинныхъ почкахъ — это одинъ восторгъ! восхищался отецъ.
— Вообразите, а у меня то ее и разбили. Поставилъ я ее на окн, чтобы она стояла на солнц… Прізжаю домой изъ должности — кухарка показываетъ и говоритъ: «кошка»…
— Врно, врно. Присмотра нтъ. А будь жена — все это какъ слдуетъ… Простите, Иванъ Артамонычъ у васъ Станиславъ на ше или Анна?
— Станиславъ на ше и Анна въ петлиц.
— Ну, чего-жъ еще! И это въ сорокъ-то небольшимъ лтъ.
— Побольше, побольше… Скрывать года не намренъ. Но бодръ, свжъ и чувствую даже какъ-бы юность.
— Никто вамъ даже и сорока-то лтъ на видъ не дастъ.
— Отпусти я бороду, такъ казался-бы старше, но откровенно говоря, я нахожу даже развлеченіе, когда бреюсь. Наполнять утро нечмъ — вотъ я не торопясь горячей воды…
— Жениться, жениться… Емельянъ Васильичъ, налей Ивану Артамонычу еще рюмку наливки, а я ему положу еще полъ-цыпленка.
— Будетъ-съ.
— Кушайте. Наденька этихъ цыплятъ сама и кормила. Да вотъ салатцу Наденькинаго приготовленія. Въ разговорахъ-то мы объ салат и забыли.
— Только ужъ разв изъ-за салата, приготовленнаго Надеждой Емельяновной. Вы говорите: жениться… Давно собираюсь… Въ іюн, долженъ сказать, я и намтилъ себ вдову одну, но Богъ спасъ. Такая оказалась…
— Что вдова! Вдовы вертячки! Ужъ ежели вдова понюхала воли, то въ рдкихъ случаяхъ толкъ бываетъ, сказала мать Наденьки. — Вамъ двушку надо, двушку изъ хорошаго семейства, скромную, выросшую подъ присмотромъ родителей…
— Именно-съ… Потому что у меня отъ покойницы жены и великолпная лисья ротонда, крытая бархатомъ осталась, пальто съ куньимъ воротникомъ… Брилліантовая нитка, брилліантовый браслетъ, серьги, такъ брилліанты, честное слово, по горошин. Я вдь ее, покойницу, изъ богатаго купеческаго дома взялъ. Умерла — духовную мн… Серебра у меня столоваго…
— Эдакое богатство! Да конечно-же, тутъ и думать нечего, чтобы вдовымъ жить! воскликнула мать.
— Божьяго милосердія въ серебр, такъ въ каждой комнат… хвастался совсмъ уже опьянвшій Иванъ Артамонычъ.
— Сватайтесь, сватайтесь
Иванъ Артамонычъ смотрлъ на Наденьку маслянными, слегка слезящимися глазами и слегка заплетающимся языкомъ отвтилъ:
— Скрывать не стану. Есть. И почелъ-бы за великое счастіе…
— Кто такая? Кто такая, Иванъ Артамонычъ?
— Боюсь сказать, робю…
— Ну, вотъ… Въ семейномъ-то дом! Да что-жъ, вы наливки-то не кушаете? Эту наливку Наденька настаивала, сама и варила, сама и сахару прибавляла. Емельянъ Васильичъ! налей Ивану Артамонычу.
— Только ужъ разв изъ-за того, что наливка отъ трудовъ Надежды Емельяновны.
— Налей и мн, Емельянъ Васильичъ, налей и Надюш, и мы съ Иваномъ Артамонычемъ чокнемся… Наливка слабенькая. Ваше здоровье, Иванъ Артамонычъ.
— Нтъ-съ… Теперь здоровье Надежды Емельяновны.
Иванъ Артамонычъ отодвинулъ стулъ, всталъ и ползъ черезъ столъ чокаться съ Наденькой.
— Такъ кто-же, Иванъ Артамонычъ, та счастливая избранница, которую вы намтили? приставала къ гостю мать Наденьки.
Иванъ Артамонычъ крякнулъ, блаженно улыбнулся во всю пгарину рта и отвтилъ:
— Извольте, я вамъ открою мою тайну. Избранница эта — та, съ которой я теперь чокаюсь…
— Надюша? — воскликнула мать.
— Да… но я боюсь… Я робю… Отказъ — и я погибъ.
— Вы свататесь къ Наденьк и вамъ отказъ?.. Да что вы, Иванъ Артамонычъ! Мы за честь должны считать. Емельянъ Васильичъ! да что-жъ ты-то ротъ разинулъ и молчишь!
— За честь… За великую честь… Ежели это въ серьезъ, то будьте счастливы… — пробормоталъ отецъ Наденьки.
— Я-бы хотлъ слышать отвтъ отъ самой Надежды Емельяноввы, — говорилъ Иванъ Артамонычъ,
— Господи! Да разв можетъ она выдти изъ воли отца съ матерью. Надюша! Что-жъ ты стоишь! Протяни руку Ивану Артамонычу! — кричала дочери мать.
Наденька, вся вспыхнувшая, протянула руку, Иванъ Артамонычъ перегнулся черезъ столъ и поцловалъ руку.
— Согласны? — спрашивалъ онъ двушку.
— Папенька и маменька согласны, такъ и я согласна, — послышался отвтъ.
— А теперь, Иванъ Артамонычъ, обнимите меня… Емельянъ Васильичъ! Цлуй скорй Ивана Артамоныча.
И начались объятія.
VI
Иванъ Артамонычъ еще долго просидлъ у своей невсты, пилъ черносмородинную наливку и строилъ планы своей будущей женатой жизни. — Лошади у насъ, Надежда Емельяновна, свои и будемъ мы по воскресеньямъ и по праздникамъ въ Невскій монастырь пвчихъ слушать здить… Обожаю хорошихъ пвчихъ.
— Лучше-же, Иванъ Артамонычъ, въ оперу… — возражала Наденька.
— И въ оперу иногда създимъ, но вдь это по вечерамъ. Насчетъ театровъ будьте покойны. Въ циркъ, въ оперу, въ Александринскій театръ — каждую недлю будемъ въ театр.