Два соперника
Шрифт:
— Подлецъ!
— Фу, ты пропасть! Чего вы ругаетесь то?
Вмсто отвта молодой человкъ скрежеталъ зубами.
— Такъ звать барышню-то? Или, быть можетъ, отдумали? спросила горничная.
— Непремнно, непремнно. Именемъ Бога проси ее, чтобы она ко мн вышла вотъ сюда къ ршетк, хоть на минутку…
Горничная побжала въ ворота. Молодой человкъ кусалъ губы и бшено ковырялъ палкой землю.
II
Стукнула балконная дверь. Молодой человкъ вздрогнулъ и весь
— Петръ Аполонычъ! Гд вы? тихо спрашивала она.
— Здсь, здсь, отвчалъ молодой человкъ, выглядывая изъ-за подстриженной акаціи и протягивая сквозь ршетку руку.
— Ну, здравствуйте… Вы мн что-нибудь хотите сказать? спросила Наденька.
— Пришелъ проститься съ вами, такъ какъ мы завтра перезжаемъ съ дачи въ городъ, и хочу сказать…
Молодой человкъ запнулся и остановился.
— Кучеръ съ вашего двора стоитъ у воротъ и подслушиваетъ, произнесъ онъ, понизивъ голосъ до шепота. — Могу я войти къ вамъ въ садъ?
— Въ садъ-то?… Пожалуй, войдите… Только я боюсь, какъ-бы наши не увидали. Скажутъ: «вотъ, выскочила къ молодому человку»… Говорите скорй, что вамъ надо.
— Ага! Боитесь! Боитесь!.. Я знаю, чего вы боитесь… Вы жениха боитесь… чуть не вскрикнулъ молодой человкъ.
— Какого жениха?
— Пожалуйста не притворяйтесь. Я все знаю. У васъ этотъ бритый пасторъ… старикъ Иванъ Артамонычъ въ гостяхъ сидитъ.
— Ну, да… А только какой-же онъ старикъ? Да и не женихъ онъ.
— А веръ, который онъ вамъ подарилъ? А дв фуфайки папеньк?.. Я знаю все.
— Ну, такъ что-жъ изъ этого? Веръ онъ мн подарилъ, это точно, но… Чего-жъ вы стоите на улиц-то? Идите въ калитку, ежели ужъ хотите. Да отчего вамъ не зайти къ намъ въ комнаты? Вдь вы знакомы съ папенькой и маменькой, такъ ужъ лучше явно придти къ намъ, чмъ тайно. Будто за книгой пришли. У меня есть вашъ водевиль «Вспышка у домашняго очага», который мы съ вами играли. Пойдемте въ комнаты.
— Не желаю я нарушать вашъ пріятный тетъ-а-тетъ съ пасторомъ… или какъ онъ тамъ? Съ бритымъ ксендзомъ, что-ли… — рзко проговорилъ молодой человкъ, сердито дернулъ калитку и вошелъ. въ садикъ.
— Послушайте. Петръ Аполонычъ, да чего вы сердитесь? — недоумвала двушка.
— Я не сержусь, но я оскорбленъ, за васъ оскорбленъ. Выходить замужъ за старика, который втрое старше васъ! — негодовалъ молодой человкъ.
— Ужъ и втрое! Ему всего сорокъ лтъ.
— Съ большимъ хвостикомъ, а вамъ восемнадцать. Ну-ка, сорокъ девять, дленные на восемнадцать?
— Да и съ чего вы взяли, что я выхожу за него замужъ?
— А не выходите замужъ, такъ нечего брать и подарковъ. Веръ, корзинка съ яблоками… Гд тутъ благородство?
—
— Не пойду. Сердце обольется кровью… Веръ… яблоки… И какое неблагородство!
Молодой человкъ снялъ фуражку и слъ на скамейку, поспшно вытирая на лбу обильный потъ.
— Послушайте, что жъ это такое?.. начала двушка. — Пришли проститься, а сами вдругъ дерзости говорите… И наконецъ, по какому праву?..
— По какому праву? По праву любви-съ… Я Надежда Емельяновна, въ васъ влюбленъ, влюбленъ безумно! Я готовъ на все, на вс жертвы…
Двушка попятилась и потупилась.
— Вы влюблены въ меня? Я этого не знала, — проговорила она.
— Да-съ… влюбленъ… Съ послдняго спектакля влюбленъ, со «Вспышки у домашняго очага». Влюбленъ безумно. Я даже и учиться не могу… Да и Богъ съ нимъ, съ ученьемъ… Довольно… Я теперь въ послднемъ класс, а послдняго класса мн и не надо. Люди живутъ и получаютъ на служб хорошія деньги и безъ послдняго класса. Наденька! Будь моею! Я люблю тебя…
Молодой человкъ ринулся къ двушк и схватилъ ее за об руки.
— Тише, тише! Что вы кричите! шептала она, но не освобождала рукъ.
— О любви своей я могу кричать на всхъ перекресткахъ. Тутъ ничего нтъ постыднаго. Это чувство благородно, возвышенно… Это не то что взять отъ старика веръ и яблоки.
— Ахъ, вы все съ попрекомъ… Какая-же это любовь, коли вы такія слова…
— Истинная любовь, благородная, безкорыстная. Я знаю, что у васъ ничего нтъ, но я ршился трудиться, какъ волъ, и потому отвтьте — любите-ли вы меня?
Произошла пауза.
— Я право не знаю… Вы такъ вдругъ… пробормотала двушка, совсмъ растерявшись.
— Старикъ? Хотите продать себя богатому развратнику? Ну, будьте счастливы… А у меня есть револьверъ… трагически прошепталъ молодой человкъ и отвернулся.
— Послушайте, Петръ Аполонычъ… Мн жалко васъ… Я люблю васъ, но… Сядемте, поговоримте, сказала двушка.
— Любишь? Любишь? Такъ дай-же обнять тебя! Дай сжать въ жаркихъ объятіяхъ и запечатлть передъ небомъ и землей…
Молодой человкъ обхватилъ двушку за шею, привлекъ къ себ на грудь и осыпалъ ее поцлуями. Она отбивалась.
— Петръ Аполонычъ… что-жъ это такое! Такъ нельзя… Насъ съ балкона увидть могутъ… Да и съ улицы видно… Такъ не хорошо… Вы знаете, здсь сплетня… Пронесутъ — и завтра-же все будетъ извстно. Оставьте, Бога ради оставьте… Сядемте лучше… бормотала она и наконецъ вырвалась и стала поодаль, оправляя помятое платье.
— Пусть вс смотрятъ… Душа моя чиста… Я хочу благородно… Не боюсь я ни людскихъ пересудъ, ни сплетенъ! съ пафосомъ шепталъ молодой человкъ, поднимая съ земли фуражку, которая упала у него во время объятій.