Два соперника
Шрифт:
Анна Федоровна, видя умильное до блаженства состояніе Ивана Артамоныча, опять приступила насчетъ денегъ на приданое.
— Мн право такъ совстно, Иванъ Артамонычъ, но ежели-бы вы сейчасъ намъ могли дать хоть половину денегъ на покупки для Наденьки, начала она.
— Отчего-же… Съ удовольствіемъ. Я словно зналъ и захватилъ съ собой чековую книжку. Я могу вамъ дать чекъ даже на всю сумму… Позвольте перушко и чернилъ. Сейчасъ-же я вамъ и напишу.
Отецъ Наденьки бросился за перомъ и чернилами
— Тысячу рублей вамъ?
— Просила тысячу, да думала, что маловато. Напишите ужъ чекъ на тысячу двсти.
— Извольте, отвчалъ Иванъ Артамонычъ и сталъ писать, говоря: «тысячу»…
— Иванъ Артамонычъ, погодите… перебила его Анна Федоровна, вся вспыхнувъ:- позвольте ужъ еще разъ искусить вашу доброту. Мн все думается, что и тысячу двсти будетъ мало. Вдь блье и потомъ подвнечное платье… Напишите ужъ полторы тысячи, потому наше положеніе такое, что мы совсмъ безъ денегъ.
Иванъ Артамонычъ замялся.
— Изволите видть, я врагъ того, чтобы бросать деньги на безумную роскошь, началъ онъ:- но ежели…
— Пишите ужъ, пишите полторы-то тысячи. — кивнула ему Наденька, улыбаясь.
— Ваше слово — законъ-съ. Вамъ я не смю отказать.
Чекъ на полторы тысячи былъ написанъ и врученъ Наденьк.
— Боже, какъ вы добры, Иванъ Артамонычъ! Позвольте ужъ невст поцловать васъ за это. Наденька, поблагодари жениха поцлуемъ.
— Да что вы, маменька… — Я лучше потомъ… — закраснлась Наденька. — А то мимо калитки шныряютъ дачники и оттуда все видно на балконъ…
— Цлуй, цлуй… Жениха цлуешь, а не посторонняго… Съ тому-же при отц и матери. Тутъ ничего предосудительнаго нтъ.
Иванъ Артамонычъ, весь сіяющій, быстро отеръ мокрыя отъ кофе губы носовымъ платкомъ и, обойдя столъ, за которымъ вс сидли, подошелъ къ помщавшейся противъ него Наденьк и протянулъ губы. Наденька, косясь на калитку, подставила ему щеку.
— Въ губы, въ губы цлуй Ивана Артамоныча! Нечего щеку-то подставлять! — кричала мать.
Наденька помедлила и отвчала:
— Тогда пускай самъ цлуетъ.
Иванъ Артамонычъ направилъ поцлуй прямо въ губы и два раза сочно чмокнулъ Наденьку. Въ это время скрипнула калитка. Наденька вздрогнула и обернулась. Близь калитки, на дорожк сада стоялъ гимназистъ Петръ Аполлонычъ. Онъ былъ на этотъ разъ въ мундир, лицо его было искривлено въ самую ядовитую улыбку. Наденька взглянула въ его сторону и смущенно проговорила:
— Войдите, войдите… Вы все еще не ухали?
Петръ Аполлоновичъ ничего не отвчалъ и медленно, шагъ за шагомъ приближался къ балкону.
— Это тотъ самый, про котораго я говорила, что онъ отлично мазурку танцуетъ, пояснила Наденька Ивану Артамонычу. — Онъ нашъ сосдъ, живетъ вмст съ матерью и сегодня они перезжаютъ съ дачи. Должно
— Очень нужно! тихо пробормотала Анна Федоровна, отвернувшись, и прибавила:- Нахалъ!
Наденька хоть и старалась быть спокойной, но внутренно трепетала и думала: «А вдругъ онъ сдлаетъ скандалъ? Онъ дерзкій… Онъ на все способенъ… Пронеси Боже»!…
Петръ Аполлоновичъ вошелъ на балконъ.
XII
Сдлавъ общій поклонъ и опять надвъ фуражку, Петръ Аполлонычъ прислонился къ колонн и, ни съ кому особенно не обращаясь, началъ:
— Васъ, кажется, можно поздравить? У васъ семейная радость.
Глаза его были насмшливы, съ губъ не сходила ироническая улыбка. Наденька сидла ни жива, ни мертва. Отецъ и мать Наденьки не отвчали на вопросъ, но мать, указывая на молодаго человка, сказала Ивану Артамонычу:
— Вотъ-съ… Позвольте вамъ представить… нашъ сосдъ Петръ… Забыла, какъ по отчеству-то… Все Пьеръ да Пьеръ…
— Петръ Аполлонычъ, подсказала дочь.
— Да… Петръ Аполлонычъ. А это вотъ нашъ добрый знакомый Иванъ Артанонычъ.
Иванъ Артамонычъ протянулъ руку молодому человку и сказалъ:
— Слышалъ ужъ объ васъ, что вы танцоръ отличный.
— А я слышалъ объ васъ, что вы женихъ отличный, очень выгодный.
Ивана Артамоныча покоробило и онъ въ замшательств сталъ поправлять воротничекъ сорочки на ше. Мать Наденьки вспыхнула, но стараясь замять слова молодаго человка, сказала:
— Полноте, Петръ Аполлонычъ, объ этомъ до офиціальнаго объявленія обыкновенно не говорятъ. Не хотите-ли вотъ лучше кофейку чашечку? Садитесь и выпейте.
— Благодарю покорно, я пилъ, отвчалъ молодой человкъ, но къ столу подслъ.
— А я думала, что вы уже ухали съ дачи, начала Наденька, пересиливъ себя.
— Возы съ мебелью ухали и маменька ухала, но я остался покуда и вотъ зашелъ къ вамъ, чтобы посмотрть спектакль.
— Какой спектакль? поинтересовался Иванъ Артамонычъ.
— «Бдность не порокъ» Островскаго, сцену старика Коршунова, сидящаго съ юной Любочкой Торцовой.
— Не понимаю. Гд-же этотъ спектакль?
— Да здсь. Здсь на балкон.
— Полноте, Петръ Аполлонычъ, вы что-то не дльное говорите. У васъ ужъ умъ за разумъ зашелъ отъ любительскихъ спектаклей, отвчала Анна Фодоровна и, обратясь къ Ивану Артамонычу, сказала:- Поигралъ вотъ въ здшнихъ любительскихъ спектакляхъ два-три раза, да и бредятъ пьесами.
— Я брежу? Нтъ, ужъ вы это оставьте, Анна Федоровна. Можетъ быть вс сидящіе здсь въ бреду, а я не брежу.
Анна Федоровна вспыхнула.
— Вы пришли въ домъ да ужъ начинаете дерзничать, сказала она.
— Нтъ, вы первая начали дерзничать, а я только отвчаю, проговорилъ молодой человкъ.