Два соперника
Шрифт:
— Но вдь за это драть надо, сказалъ Иванъ Артамонычъ.
— Какъ сидорову козу, подхватилъ отецъ Наденьки, — но что вы подлаете! А все спектакли. Не даромъ я былъ всегда противъ этихъ спектаклей.
— И я скажу: до добра они никогда не доводятъ.
— Спектакли тутъ не при чемъ, заговорила, сдерживая слезы до сихъ поръ молчавшая Наденька. — При чемъ тутъ спектакли, ежели бшеная собака врывается и начинаетъ бросаться!
— Ну, все-таки, милйшая Надежда Емельяновна. — Во-первыхъ, сближеніе, во-вторыхъ, — свободныя
— Въ томъ-то и дло, что не было никакихъ отношеній… выгораживала дочь Анна Федоровна. — Вдь я мать, я слжу… я слдила… Ахъ, какой скандалъ! Ахъ, какъ это непріятно! всплескивала она руками. — И главное, Иванъ Артамонычъ, что вы-то можете Богъ знаетъ что подумать.
Иванъ Артамонычъ помолчалъ и черезъ нсколько времени спросилъ Наденьку:
— Это-то и есть тотъ самый мазуристъ, котораго вы хотли пригласить на свадьбу?
— Онъ… Дйствительно онъ хорошо танцуетъ мазурку, но кто-жъ его зналъ, что онъ такой скандалистъ. Здсь, на здшнихъ вечерахъ, мы его видли скромнымъ.
— Вы, Иванъ Артамонычъ, успокойтесь… Разумется, и духа его въ нашемъ дом не будетъ. Ахъ, какіе ныншніе молодые люди! Это ужасъ, что такое!
— Драть надо, драть такихъ шелопаевъ! горячился отецъ Наденьки.
— Печально, печально… Все это очень печально… покачалъ головой Иванъ Артамонычъ.
— Ахъ, недаромъ-же я противъ мальчишекъ-подростковъ! вздыхала Анна Федоровна.
— Да какой онъ подростокъ. Онъ уже, я думаю, усы и бороду бреетъ.
— Я и противъ молодыхъ людей. Ну, что это нынче за молодые люди, помилуйте. Вы, пожалуйста, Иванъ Артамонычъ, успокойтесь… Ничего тутъ нтъ такого…
— Да я за себя-то не безпокоюсь, но боюсь за Надежду Емельяновну, боюсь, что вотъ онъ ее сильно напугалъ.
— Обо мн бросьте безпокоиться… Я ничего… Вы видите, я даже ужъ весела, проговорила Наденька, стараясь улыбнуться. — Будемте говорить о свадьб.
— Да, да… Такъ прекрасно у насъ шла семейная бесда — и вдругъ врывается не вдь какой скандалистъ, сказалъ отецъ Наденьки. — Иванъ Артамонычъ, коньячку… Это, знаете, такъ успокаиваетъ…
— Коньяку, пожалуй…
Иванъ Артамонычъ и отецъ Наденьки выпили.
— Такъ свадьба, значитъ, черезъ двнадцать дней въ воскресенье? начала мать.
Иванъ Артамонычъ не отвчалъ на вопросъ и спросилъ, ни къ кому особенно не обращаясь:
— Но позвольте, однако, спросить: на что онъ разсчитывалъ, влюбившись въ Надежду Емельяновну? Хотлъ онъ сдлать ей предложеніе, что-ли? Или, можетъ быть…
— Вы опять про этого шелопая? Да бросьте, перебила его мать Наденьки. — Ну, какой онъ женихъ? Ну, кто за него отдастъ? Какая двушка пойдетъ? Да какъ и идти, ежели онъ еще учится!
— Женихъ, конечно, ужъ бросаетъ ученье.
— Да вдь голышъ, совсмъ голышъ. Мать живетъ ничтожной пенсіей… Не будемъ мы объ немъ говорить, наплюемте на него.
— Иванъ Артамонычъ! Не хотите-ли вы рюмочку черносмородинной наливки,
— Нтъ, нтъ… Благодарю васъ. Больше ничего не буду пить. Да мн и домой надо. Сколь ни пріятно было-бы посидть около Надежды Емельяновны, но обстоятельства заставляютъ удалиться. Дла дома есть. Нужно кое-что подлать. Позвольте проститься…
Иванъ Артамонычъ отодвинулъ стулъ и всталъ изъ-за стола.
— Жаль, очень жаль, что вы не посидли хоть до чаю, — заговорила Анна Федоровна. — А мы хотли васъ угостить за чаемъ домашнимъ печеньемъ — хворостомъ и розанчиками съ вареньемъ. Надюшина стряпня… Она такъ старалась, такъ старалась…
— До другаго раза… Сколь ни пріятно попробовать новаго произведенія ручекъ Надежды Емельяновны, но до другаго раза.
Иванъ Артамонычъ сталъ прощаться.
— Надюсь, до завтра? Надюсь, что вы и завтра прідете къ намъ обдать? — спрашивала Анна Федоровна.
— Насчетъ завтраго ничего не скажу… Горю быть около, но дла есть…
Къ Ивану Артамонычу подошла Наденька и тихо произнесла:
— Прізжайте завтра-то.
— Ахъ, божество мое! — умилился Иванъ Артанонычъ, цлуя ея руку — Вы просите? Ну, хорошо, хорошо. Постараюсь пріхать, но только вечеркомъ. Скажите, пожалуйста, разв вамъ скучно будетъ, ежели меня не будетъ? — тихо спросилъ онъ.
— Да конечно-же… отвчала Наденька потупившись.
— Пріду, пріду…
Простясь со всми, Иванъ Артамонычъ надлъ пальто и направился къ калитк садика, у которой, пофыркивая, стояли уже его лошадки-шведки. Вся семья вышла за калитку провожать его. Здсь онъ опять подошелъ къ Наденьк и, взявъ ее за руку, тихо шепнулъ:
— А вамъ этотъ молодой человкъ нравится?
— Ахъ, Иванъ Артамонычъ, да разв онъ можетъ нравиться? Разв онъ… Ахъ, что вы говорите!.. съ благороднымъ негодованіемъ возвысила голосъ Наденька.
— Ну, для меня довольно. Молчу, молчу… Больше вы ничего отъ меня объ немъ не услышите.
Улыбаясь на вс стороны, Иванъ Артамонычъ слъ въ колясочку. Но тутъ опять случилось обстоятельство. Изъ-за густыхъ подстриженныхъ кустовъ акаціи, которыми была обсажена придорожная канавка, выскочилъ Петръ Аполлонычъ, подбжалъ къ коляск и бросилъ на колни къ Ивану Артамонычу клочекъ бумаги, проговоривъ:
— Вотъ моя карточка и адресъ. — Завтра или посл завтра я пришлю къ вамъ секундантовъ.
Въ первую минуту Иванъ Артамонычъ какъ-бы ошаллъ, да стояли въ недоумніи и окружавшіе коляску, до того появленіе молодого человка было неожиданно. Когда-же вс пришли въ себя, молодой человкъ перебгалъ уже улицу и вскор скрылся въ воротахъ одной изъ дачъ.
XIV
— Тьфу, ты пропасть! Опять! И откуда онъ взялся, окаянный! плюнулъ Емельянъ Васильичъ, когда Петръ Аполлонычъ скрылся изъ виду.