Другая дочь
Шрифт:
Мелани потеряла дар речи. Держала мать за руку, растроганная, но, Господи помоги, и подозрительная. Патриция никогда прежде такого не говорила. Как, впрочем, и никто из домашних.
Снова вспомнила о Ларри Диггере, гадая, не нарушил ли тот обещание, не встретился ли с матерью, и не он ли напугал Патрицию. А потом подумала – как странно, они ведут разговор о большой любви, а ведь обе таят в душе огромные куски прошлого. Словно обмениваются комплиментами прическам при надетых головных уборах.
А затем спросила себя, насколько
Патриция отпустила руки дочери. Собрала книги и стопкой уложила на пол. После пылкой речи напряженность исчезла с лица, и она выглядела более спокойной. Пусть не до конца облегчила душу, но все-таки.
– Вот так, – твердо сказала мать. – Теперь, когда я дала тебе слишком много поводов для размышлений, позволь помочь. Твой отец прав – ты слишком много работаешь.
– Мам?
– Да, дорогая?
– Я тоже тебя люблю.
– Спасибо, – прошептала Патриция и просияла счастливой улыбкой.
Взяла в руки книгу и углубилась в работу.
Тридцать минут спустя входная дверь с шумом распахнулась. Зачирикала сигнализация. Обе женщины подпрыгнули, потом неловко покраснели и нервно хихикнули непонятно почему. Харпер вошел в свой кабинет в зеленой больничной униформе, одной рукой что-то пряча за спиной, второй прикрывая зевок. Остановился и удивленно воззрился на дам, явно не ожидая их здесь застать.
– А я-то решил, что забыл выключить свет. Чем тут занимаются мои красавицы?
Одарил жену поцелуем в щеку, обнял дочь.
– Милая, тебе лучше?
– Абсолютно здорова, – заявила Мелани.
Харпер все-таки проверил ее пульс и потрогал лоб. После мигрени отец всегда присматривал за ней, словно за пациенткой.
– Лучше, – согласился он наконец, – но все равно тебе следует отдохнуть. Наверняка это поможет. Я намеревался кое-чем порадовать вас обеих утром, но раз уж мои любимые женщины все еще бодрствуют…
Харпер вытащил из-за спины руку, в которой оказались небольшой букетик цветов и коробка конфет. Четыре подсолнуха, обработанные пурпурной краской, насыщенного ярко-красного цвета. Чудо, которое предлагал только один из самых именитых флористов на Ньюбери-стрит. Передал букет Патриции, та покраснела и подарила мужу застенчивый взгляд.
Отец определенно работает над ошибками прошлого, одобрительно подумала Мелани. Совсем неплохо. Дочь получила небольшую коробку трюфелей в шампанском. Швейцарский шоколад. Привозили самолетом дважды в неделю. Мелани вкусила искупительную жертву – моментальный и эффективный способ улучшить настроение.
Харпер сделал вид, что снова решил проверить пульс и попытался украсть шоколадку. Она невольно рассмеялась. Порывисто обняла отца, и что еще более неожиданно – тот тоже обнял ее в ответ.
– Ты должна подняться к себе, – резковато приказал Харпер через минуту. – Вам необходимо отдохнуть, барышня.
– Почему
Мелани действительно устала. Но потом вспомнила свою спальню. Спальню и алтарь. Спальню, в которую вторглись глухой ночью, когда весь дом спал.
И с тоской оглянулась на книги.
Но отец ничего не знает. Вечный мастер-ремонтник взял ее за руку и повел их с матерью наверх.
Вечерний ритуал прошел гладко. Отец включил сигнализацию на площадке второго этажа. Мать поцеловала ее в щеку. Отец обнял. Дочь пробормотала спокойной ночи. Отец пожелал сладких снов. Дочь поведала, что в десять у нее встреча. Отец сообщил, что сделал операцию одиннадцатилетнему мальчику. Мать прокомментировала, что ребенка должны были доставить в детскую больницу к соответствующим специалистам. Обычное начало новой недели в семье Стоуксов.
Родители исчезли в своей спальне. Мелани уловила, что Харпер спросил у жены, как прошел день. Патриция ничего не сказала о поворотных моментах. Просто заверила, что хорошо. А у тебя? Прекрасно. Вероятно, укладываясь в отдельные кровати, они продолжали тот же вежливый разговор, пока оба не заснули.
Потом Мелани вспомнила Дэвида Риггса и задумалась, довольствуется ли он отдельной кроватью. Вот уж вряд ли. Он поразил ее своей молчаливой силой. Секс с таким мачо будет горячим, впечатляющим и жестким. Несколько слов до и после и бешеная скачка посередине. Что-то скрутило низ живота, заставило вздохнуть. Тоска. Голод. Чистая сексуальная неудовлетворенность.
«Последнее время мне просто очень одиноко, – подумала она и криво улыбнулась. – Иначе зачем тратить столько усилий, пытаясь убедить себя, что жизнь прекрасна?»
Мелани доплелась до третьего этажа. С порога оглядела пустую спальню Брайана. Никаких злоумышленников. И только потом, скрепя сердце, наконец улеглась в свою постель.
Нахлынули обычные тревожные сновидения. Она на первом курсе в Уэллсли сдает последний экзамен и в последнюю минуту осознает, что все забыла. Что не понимает вопросов. О, Боже, она даже имени своего не в состоянии назвать.
Потом стремглав полетела в шахту лифта.
Вдруг очутилась в приюте, куда ее поместили в девятилетнем возрасте, с нетерпением ожидая, когда Стоуксы увезут ее домой. Но они проходят мимо. Выбрали другую девочку с идеальными кудряшками и вышли за дверь.
«Нет! Нет! – во сне кричала Мелани. – Вы моя семья. Моя!»
В последнюю минуту обернулся четырнадцатилетний Брайан Стоукс:
– Ты всерьез полагаешь, что тебя невозможно заменить? Давай, спроси у Меган.
Приют спиралью улетел прочь. Мелани мчалась сквозь черные пустоты, совершенно потерянная, кричала и умоляла кого-то найти ее и сообщить ей собственное имя. Невозможно жить, не зная своего имени. А чернота засасывала все глубже, глубже и глубже…