Дракон и раб
Шрифт:
Джек нахмурился.
– Пиявка?
Лиссса снова фыркнула.
– Посмотри на него еще разок. Джек бернулся.
Теперь клезмер медленно шел вдоль ряда сборщиков ягод. Каждый из рабов поворачивался к старику, когда тот проходил мимо, и, к удивлению Джека, опускал немного ягод в свисающую с шеи клезмера миску.
– Хорошо, я сдаюсь, – проговорил Джек. – Что они делают?
– Я ведь уже сказала, он пиявка, – прорычала Лиссса. – Говорят, что его глаза слишком плохо видят и что он не может больше собирать ягоды. Я прямо
– Но разве бруммги в таких случаях не... – начал было Джек.
– Что, не отправляют рабов на покой? – пренебрежительно спросила Лиссса. – Не будь идиотом. Если мы не работаем, мы не едим. Точка.
Он дернула плечом в ту сторону, куда удалялся клезмер, толстые чешуйки на ее плече царапнули ветки куста.
– Поэтому он совершает эти жульнические обходы. Играет и притворяется, будто не попрошайничает. И все остальные дают ему ягоды и притворяются, будто это не милостыня.
Джек смотрел на лицо Лисссы, насколько мог его рассмотреть сквозь ветки и листья. Девочка сделала какое-то странное ударение на слове «милостыня».
– А ты сама не подаешь милостыню?
Она нехотя, как показалось Джеку, вынырнула из куста и уставилась на него темными глазами.
– Ты что, такой наивный? – горько спросила она. – А может, просто дурак? Мы все – рабы. Рабы. Мы на самом дне, отсюда уже некуда падать. А милостыня существует для тех людей, у которых есть лишнее, чтобы отдать это другим. Милостыня – не для нас. Здесь никто о тебе не позаботится. Никто, кроме тебя самого.
– А как же Маэрлинн? – спросил Джек. – По– моему, она пытается нам помогать.
– О да, – огрызнулась Лиссса. – Маэрлинн. Она помогала и родителям Ноя – они оба теперь мертвы. Она помогала дяде Греба и Гриба. Он тоже лежит в могиле. – Девочка быстро посмотрела куда– то мимо плеча Джека. – Хотелось бы знать, принесли ли ее добрые намерения пользу хоть кому-нибудь.
Джек обернулся и увидел автомобиль с открытым верхом, вроде того, в котором его сюда привезли. В автомобиле кроме шофера были два бруммги: один – взрослый, а второй – куда меньше и младше первого. Автомобиль остановился, оба пассажира вышли.
– Быстрей. Хотя бы делай вид, что работаешь, – предупредила Лиссса, снова нырнув в кусты.
Джек шагнул к следующему кусту и снова принялся собирать ягоды, краем глаза наблюдая за двумя бруммгами, которые медленно пошли вдоль линии рабов. Младший бруммга непрерывно тараторил, обращаясь к старшему.
Джек почувствовал, как все вокруг напряглись, и тихо спросил Лисссу:
– В чем дело?
Он заметил, что клезмер перестал играть и отступил в сторону, молчаливый и настороженный.
– Это что, инспекция?
– Хуже, – прошипела Лиссса из куста. – Проклятое отродье, дочка Крампача, вернулась за новой игрушкой.
Джек нахмурился.
– За новой игрушкой?
Бруммги продолжали идти, младшая тыкала пальцем то в одного, то в другого раба и
А потом дочка внезапно остановилась и стала тыкать пальцем еще требовательней. Ее отец что-то ответил; она продолжала настаивать, и бруммга, пожав плечами, сдался.
Из линии рабов выступил один из сородичей Лисссы, долом. Старший бруммга сделал повелительный жест, взял дочь за руку и вернулся к машине.
Осторожно поставив на землю миску с собранными ягодами, долом последовал за ними.
За спиной Джека Лиссса что-то неистово прошипела.
– Чтоб ей раздуться и лопнуть! – пробормотала она.
– Что она с ним сделает? – спросил Джек.
– Вероятно, разрисует, – ответила Лиссса, выплевывая каждое слово так, будто они были отвратительными хрящами. – Так она обычно поступает, когда выбирает долома. Она полагает, что наша чешуя похожа на раскраску, которая только и ждет, чтобы ее размалевали.
Девочка издала глубокий рокочущий звук, который, казалось, отозвался эхом в ее груди и горле.
– А может, она решит вырезать на нем узоры. Она однажды уже проделала такое.
Джек вздрогнул.
– Это наверняка больно.
– Если делать глубокие надрезы – да, – ответила Лиссса. – Именно так она и поступила. А потом ей это надоело и она отослала долома обратно, но он заболел, потому что порезы воспалились. Он умирал шесть дней.
– Милая малышка, – пробормотал Джек, ссутулив плечи.
Дрейкос беспокойно сновал по его коже, и мальчик физически ощущал исходящий от дракона гнев.
Он не мог обвинять к'да. Именно из-за таких вот проявлений дракон ненавидел рабство, да и сам Джек готов был вступить в клуб аболиционистов.
– А как насчет того долома? – спросил он Лисc– су. – Ты его знаешь?
Он слишком поздно понял, что задал дурацкий вопрос. Конечно, она знала всех доломов, которые были среди рабов.
Однако ответ девочки его удивил.
– Не очень, – ответила Лиссса. – Кажется, его зовут Плэсссит, а может, Пласссит. Как-то так.
Джек, нахмурившись, смотрел на нее, но похожая на черепицу толстая чешуя не позволяла распознать выражение ее лица, когда она смотрела на бруммг.
– Ты не знаешь его? – спросил мальчик. – То есть... Я имел в виду – он же один из твоих сородичей.
Она перевела взгляд на Джека.
– Как, ты сказал, тебя зовут? – с намеком спросила Лиссса.
И так же демонстративно повернулась к нему спиной, вернувшись к работе.
– Понятно, – пробормотал Джек.
Здесь вправду все было ясно как божий день. Лиссса не хотела знать ни одного из них. Они все были рабами, она тоже была рабыней, и единственное место, где она могла спрятаться от действительности, – это внутри себя.