Драгоценности
Шрифт:
– Что ж, – развела руками Пет, – я сама напросилась на резкость.
– Я не хотел…
– Конечно, – оборвала его Пет. – Но по вашему мнению, я трачу время зря.
– Я сказал другое.
– Смысл примерно такой. Но вам не о чем беспокоиться, мистер Сэнфорд. Говоря о своей работе, я только строю планы, но после сегодняшнего дня они вряд ли осуществятся. – Она допила бренди. – Я готова.
Люк пошел к бару расплатиться. Пет ждала его у дверей.
Всю дорогу до гостиницы в машине царило напряженное молчание.
«Черт возьми! – подумала Пет, прикрыв
И вдруг эти резкие слова, как удар в спину. Кто в этом виноват? Он или она? Пет не знала. Она понимала только одно: его слова исключили возможность подружиться с ним. Люк считает, что работа, о которой она мечтает, – глупость. А по ее мнению, он недалекий и самоуверенный тип, до которого не доходит, что создавать красивые вещи – достойное занятие.
На стоянке у гостиницы Люк проводил ее к машине, и они немного постояли молча.
– Спасибо, – сказала Пет. – Вы очень упростили сложную ситуацию.
– И усложнил простую.
Пет, пожав плечами, направилась к машине.
– Пет!
Она обернулась.
– Мне придется уехать на некоторое время. Но когда я вернусь… мне бы хотелось посмотреть на ваши творения. Убежден, что они прекрасны…
– Они появятся на свет не раньше, чем мне представится возможность для этого, а пока они все здесь. – Пет постучала по голове, и Люк улыбнулся.
Она села в машину и включила зажигание. В зеркало заднего обзора Пет видела, что он стоит на дороге и смотрит ей вслед.
Что она могла сказать? Чего ждала от него? Кто виноват, он или она? Пет размышляла об этом всю дорогу до города.
Но к утру мысли о Люке Сэнфорде были вытеснены злостью на деда.
Конечно, он с нетерпением ждет ее прихода в больницу, чтобы услышать, как они с мамой провели День благодарения и понравился ли Беттине шоколад.
Пет откладывала поход в госпиталь до полудня.
Дед полусидел на кровати, а его загипсованная нога висела на системе рычагов. Увидев внучку, он просиял:
– Ты должна мне все рассказать о вчерашнем дне. Как моя девочка?
– Это ты должен был мне все рассказать, – ответила Пет, и весь ее гнев выплеснулся наружу. Она с силой сжала пальцами округлую перекладину спинки кровати. – Ты должен был рассказать мне правду о маме. Я вправе знать это.
– О чем ты говоришь? О какой такой правде? – Голос Джозефа дрогнул.
– О войне. Об Освенциме. О том, что сделали с мамой нацистские подонки.
Старик выпрямился, насколько позволяла подвешенная нога, но, поняв, что отрицать все бесполезно, обмяк на подушках.
– Как я мог сказать маленькой девочке, что ее мать – шлюха?
– Она не шлюха! Не смей никогда больше так называть ее! Мама – жертва. Она была беспомощной девушкой, прошедшей через ад концлагеря.
Его лицо посерело, на глаза навернулись слезы.
– Я старался
– Но это было, деда, а ты не позволил ей посмотреть правде в глаза, почувствовать ненависть, боль и пережить свое горе.
Старик вымученно улыбнулся.
– Тебе надо было остаться в колледже, Петра. Из тебя получился бы хороший психиатр.
– А мне ты не дал возможности понять маму. Знай я все, может, мне и удалось бы помочь ей.
– Наверное, я был не прав.
– Да, дед. Ты был не прав. Ты так не прав, что не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя.
Он зажмурился, и Пет увидела, как по его морщинистым щекам покатились слезы.
– Пожалуйста, Петра, – прошептал Джозеф. – Я потерял жену. Потерял дочь. Я не могу потерять и тебя.
После этих слов ее гнев иссяк. Пет села на стул рядом с дедом.
– Расскажи мне все, – попросила она, взяв его за руку, – как вас обнаружили, что случилось с тобой, как ты нашел маму после войны. Возможно, уже слишком поздно помочь ей, но помоги мне.
Усталым, дрожащим от волнения голосом он начал свой рассказ. Они так и не узнали, кто их выдал, но в конце июля 1944 года в тайное убежище на чердаке ворвались гестаповцы. Джозефа, как голландца, отправили на работы в Германию, а Беттину – в Вестерборк, где находился пересыльный пункт для голландских евреев. В сентябре, в последнем эшелоне с евреями, она покинула Голландию.
– В том же самом, в котором увезли в Освенцим Анну Франк и ее семью, – содрогнувшись прошептала Пет. – Товарный состав, по семьдесят пять человек в каждом вагоне, с маленьким зарешеченным окном. Путь занял трое суток.
Дед поведал внучке все, что знал о жизни Беттины в лагере по рассказам ее подруги, которая была с ней в те ужасные дни. Эту же историю Пет слышала вчера, но от повторения она не стала менее страшной.
– Я не знал, где Беттина и жива ли она, – продолжал старик. – Меня послали в угольные шахты в Саар, где я работал до тех пор, пока нас не освободили союзники. Потом я несколько месяцев провел в лагере для перемещенных лиц. Я делал все, чтобы разыскать Беттину и Аннеке, твою бабушку. В конце концов мне подтвердили, что мою жену отправили в газовую камеру в Освенциме, и только в конце сорок пятого года я узнал, что твоя мать жива. Я нашел ее в клинике в Марселе.
Сначала она не узнала его. Стоило ему прикоснуться к дочери или заговорить с ней, Беттина срывала с себя одежду, падала на колени и делала то, что видела вчера Пет. Но в конце концов она начала выздоравливать, и Джозеф взял ее домой.
– Но Роттердам был связан для нас с очень страшными воспоминаниями, и я решил, что на новом месте Беттина скорее забудет кошмары прошлого. А что может быть новее Америки?
– Здесь ты встретил папу и ему тоже ничего не сказал.
– Думаешь, если бы он все знал о Беттине, то женился бы на ней?