Доверие

Рыбаков Вячеслав

Все засмеялись.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать девять.

Федор присвистнул.

– Старичок...
– Обернулся к команде: - А может, скажем, что двадцать три? Все равно двадцать девять ему ни одна собака не даст.

– Вот еще, врать. Скажем как есть. Вечером свободен?

– Свободен, - кивнул Мэлор.

– У нас с монтажниками матч-реванш. Хочешь запасным?

– Хочу.

–

Я бы еще пообстрелял, - ревниво сказал мулат, и тот, что разрешил Мэлору встряхнуться, ответил:

– Само собой. Времени вагон.

Мулат легко сорвался с места и, выбивая из площадки тугие облачка лимонной пыли, побежал к мячу с кровожадным криком:

– Угловой! Угловой!

АСТАХОВ

– Радио с Трансплутона. Корабли возвращаются с Терры.

– Корабли?
– переспросил Астахов, делая упор на множественное число.

– Да, - ответил секретарь.
– Точное количество пока не определено, но несколько десятков сразу.

– Ну что же это такое творится...
– с тихим отчаянием проговорил Астахов.
– Ничего не понять...
– И принялся грубо растирать ладонями лицо.

Он практически не спал уже третьи сутки - работы по океанам было выше головы. А тут еще такие сбои в графике движения звездолетов. Ничего, подумал он, подбадривая себя, справимся, где наша не пропадала. Справимся. Во что бы то ни стало надо справиться, другого выхода просто нет.

Завод законсервировали. Сколько сможем, столько вывезем на Терру, все равно она как нельзя кстати оказывается, остальных попробуем прокормить в Северном полушарии здесь. Часть Северного полушария, возможно, удастся спасти. Даже почти наверняка.

Терра. Что у них там еще с отправкой порожняка? Такая пауза. Теперь идут эскадрой. Самодеятельность какая-то, наверняка идиотская. Как неудобно, что пришлось начинать без связи. Этот Саранцев так ни черта и не сделал, только зря хвалился. Чем он так приворожил покойного Ринальдо? Связи нет и, видно, не скоро будет.

Просто-таки одно к одному, кавардак. Ладно, что делать. Во что бы то ни стало мы справимся с чем бы то ни было...

Он постоял еще несколько мгновений, собираясь с мыслями, а потом вяло двинулся к столу, потому что пора было составлять суточную сводку для Совета.

ЧЖУЭР

Чжуэр шел первым, и отдельно от слитно прокатывающегося по громадному залу шороха

шагов тех, кто следовал за ним, резко поскрипывали его высокие ботинки.

Прозрачные двери лифта, подождав, беззвучно съехались за спиною Бекки. Щурясь от яркого света, заливавшего зал ожидания космопорта, Бекки несколько секунд стояла неподвижно, потом почти побежала Чжуэру навстречу - от волнения и ужаса у нее подгибались ноги.

– Мэлор!
– выкрикнула она, задыхаясь.
– Мэлор Саранцев! Мне сказали вы должны знать...

Чжуэр остановился. И остановилась компактная группа за ним. Лицо Чжуэра было презрительно непроницаемым.

Теперь, когда у него на глазах скользнуло в могильную бездну черной дыры едва не полтора миллиона людей; когда его познакомили с текущей экологической обстановкой на Земле; когда ему рассказали о кончине Ринальдо, он знал твердо цену гуманистам - они умеют только ошибаться да жертвовать собой. Почему так? От непоследовательности, от половинчатости? Оттого, что они всегда хотят, как говорится, и на дерево залезть, и штаны не порвать? Оттого, что они не столько делают дело, сколько на каждом шагу, по любому поводу решают гамлетовские вопросы, от которых у любого нормального человека давно уже скулы сводит с тоски? Или оттого, что каждый из этих хилых праведников слишком занят собой и своей исключительностью и в глубине души считает вполне праведным лишь самого себя, а в других не видит высоких порывов, приписывая их либо наивности, либо тщеславию, либо политическому маневру?

Разобраться в этом - дело психологов. Дело Чжуэра - с этим покончить. Быстро и жестко. Если понадобится - силой. Времени на болтовню и на ошибки уже не осталось.

– Мэлор...
– едва слышно выдохнула Бекки.

Она еще надеялась.

Твердо глядя ей в глаза, Чжуэр точным скользящим движением поднял руку и снял фуражку - в просторной тишине скрипнули тугие ремни, крест-накрест перечеркнувшие забронированную глухим комбинезоном широкую грудь.

Откуда-то сбоку почти на цыпочках подошел Варош и, наклонившись к уху Чжуэра, тактично понизив голос, но даже не глядя на рыдающую рядом женщину, произнес:

– Заседание Совета в шестнадцать часов. Ваш доклад поставлен первым.

Чжуэр сдержанно кивнул и надел фуражку.