Доспехи света
Шрифт:
— В этом-то и заключается наша беда, — сказала Сэл. — Мы знаем вопросы, но не знаем ответов. Нам нужно учиться.
— Учеба не для таких, как мы, — сказал Альф. — Нам в Оксфордский университет не поступать.
Спейд, который был старшим над звонарями, и дирижировал их усилиями, заговорил впервые.
— Ты не прав, Альф, — сказал он. — По всей стране рабочие люди занимаются самообразованием. Они записываются в библиотеки и клубы по обмену книгами, в музыкальные общества и хоры. Они ходят на изучение Библии и на политические дискуссии.
Сэл загорелась этой идеей.
— Вот чем нам надо заниматься — учиться и просвещаться. Что это за «корреспондентское общество», о котором ты говорил?
— Его основали для обсуждения парламентской реформы. Голоса для рабочих, и все такое. Оно распространилось сейчас повсюду.
— Только не в Кингсбридж, — сказал Джардж.
— Что ж, значит, должно, — ответила Сэл. — Это именно то, что нам нужно.
Заговорил другой звонарь, Джеремайя Хискок, печатник с лавкой на Мейн-стрит.
— Я знаю о Лондонском корреспондентском обществе, — сказал он. — Мой брат в Лондоне печатает для них некоторые материалы. Ему они нравятся. Он говорит, они все решают большинством голосов. На их собраниях нет разницы между хозяином и работником.
— Вот, значит, можно! — сказал Джардж.
— Не знаю я… — с тревогой произнес Сайм. — Нас же революционерами назовут.
— Лондонское корреспондентское общество борется не за революцию, а за реформы, — сказал Спейд.
— Постойте-ка, — вставил Альф. — Разве некоторых из этих лондонских корреспондентов не судили за государственную измену, как раз перед прошлым Рождеством?
— Тридцать человек, — ответил Спейд, который запоем читал газеты. — Обвинили в заговоре против короля и парламента. Уликой послужило то, что они выступали за парламентскую реформу. Похоже, теперь говорить, что наше правительство неидеально, — это преступление.
— Не помню только, повесили их или что с ними сделали, — сказал Альф.
— У них хватило наглости вызвать в суд премьер-министра Уильяма Питта, — сказал Спейд. — Ему пришлось признать, что тринадцать лет назад он и сам выступал за реформу парламента. Дело развалилось под всеобщий хохот, и присяжные сняли обвинения.
Сайма это не успокоило.
— Все равно я бы не хотел, чтобы меня судили за измену. Лондонские присяжные могут решить одно, а кингсбриджские — совсем другое.
— А мне плевать на присяжных, — сказал Джардж. — Я готов рискнуть.
— Ты храбр как лев, Джардж, — сказала Сэл, — но нам нужно быть не только храбрыми, но и умными.
— Я согласен с Сэл, — сказал Спейд. — Создайте общество, да, но не называйте его филиалом лондонской группы — это значит нарываться на неприятности. Назовите его… Сократовским обществом, если хотите.
— Черт его знает, что это может значить, — буркнул Джардж.
— Сократ был греческим философом, который верил, что до истины можно докопаться через обсуждение и спор. Мне это каноник Мидуинтер рассказал.
— Знавал я одного грека-моряка. Пил как сапожник, но в философы, черт возьми, не годился.
Остальные рассмеялись.
— Назовите как хотите, лишь бы не звучало крамольно, — сказал Спейд. — Начните с собрания на другую тему, например, о науке, о теориях Исаака Ньютона, скажем. Не держите собрание в тайне — сообщите в «Кингсбриджскую газету». Создайте комитет для управления. Попросите каноника Мидуинтера стать председателем. Чтобы все выглядело пристойно, по крайней мере поначалу.
Сэл была в восторге.
— Мы должны это сделать!
— Но кто придет говорить о науке с несколькими кингсбриджскими работягами? — спросил Джеремайя.
Все согласились, что это маловероятно. Но Сэл осенило.
— Я знаю одного человека, который учился в Оксфорде, — сказала она.
Все посмотрели на нее скептически, кроме Джоан, которая улыбнулась и сказала:
— Ты говоришь о Роджере Риддике.
— Верно. Он друг Эймоса Барроуфилда и часто бывает у нас на фабрике.
— Ты можешь его попросить? — спросил Спейд.
— Конечно. Я первой работала на его прялке «Дженни» и до сих пор на ней работаю. Он всегда останавливается и спрашивает, как у меня дела.
— Он не сочтет это слишком дерзким с твоей стороны?
— Не думаю. Он не такой, как его брат Уилл.
— Так ты его попросишь?
— Как только увижу.
Вскоре после этого они разошлись. Когда Сэл и Джоан шли домой, Джоан спросила:
— Ты уверена насчет этого?
— Насчет чего?
— Что стоит ввязываться в это общество.
— Да, мне не терпится.
— Почему?
— Потому что я работаю, сплю и забочусь о своем ребенке, и я не хочу, чтобы вся моя жизнь сводилась только к этому.
Она снова подумала о своей тете Саре, которая рассказывала о том, что читала в газетах.
— Но ты же наживешь неприятностей.
— Не за изучение науки.
— Но дело не ограничится одной наукой. Они все хотят говорить о свободе, демократии и правах человека. Ты же это знаешь.
— Что ж, предполагается, что у англичан есть право на собственное мнение.
— Когда они так говорят, они имеют в виду господ. Они не считают, что у таких, как мы, должно быть свое мнение.
— Но тех людей в Лондоне признали невиновными.
— И все же Сайм прав — нельзя быть уверенной, что кингсбриджские присяжные поступят так же.
Сэл начала думать, что Джоан, возможно, права.
— Если фабричные начнут говорить о политике, — продолжала Джоан, — олдермены и судьи испугаются, и первым их порывом будет наказать нескольких, чтобы запугать остальных. Джарджу и Спейду хорошо — у них нет детей. Если их сошлют в Австралию или даже повесят, страдать будут только они сами. Но у тебя есть Кит, а у меня — Сью, и кто о них позаботится, если нас не будет?