Дороги товарищей
Шрифт:
«Сергей Иванович Нечаев! Горком!» — мелькнуло у нее, и она сразу же связала Нечаева и горком партии с Сашей. Сергей Иванович все должен знать, все знает он и о Саше.
— Мама, я иду в город! — объявила Женя.
— Не пущу! — выкрикнула Марья Ивановна, растопырив руки.
— Мама, — укоризненно сказала Женя. — Разве я маленькая? Разве я девочка?
«Ну конечно же, маленькая, ну конечно же, девочка!» — написано было в глазах матери, и глаза умоляли, глаза стояли на коленях перед Женей.
Но Женя была неумолима. Она прекрасно знала мать. Трусиха.
— Мне девятнадцатый год! — уверенно сказала Женя, и это, по ее мнению, был неотразимый аргумент.
— Ты скажи хоть… куда ты? — кинулась за дочерью Марья Ивановна.
— Исследую обстановку, — авторитетно заявила Женя.
До горкома было километра три — и на всем пути, везде, на всех улицах было пустынно. Жене попалось, наверное, человек пять, не больше. Было поразительно тихо. Над окраинами вздымались черно-бурые маслянистые столбы дыма, и запах его, едкий, как газ, густо тек над мертвыми улицами. Жизнь в городе притаилась за стенами, спряталась за оградами. Казалось, улицы уже никогда не забурлят нарядной человеческой толпой, не наполнятся свободным, праздничным гомоном…
Горком тоже словно вымер. Почти все окна двухэтажного дома были распахнуты настежь. Кое-где вился прозрачный голубоватый дымок: совсем недавно жгли в кабинетах бумаги. Женя с трепещущим сердцем прошла по коридорам первого и второго этажей, заглянула в несколько комнат. В одной она увидела забытую пишущую машинку, в другой — недопитый стакан крепко заваренного чая, в третьей — бросилась в глаза скомканная на диване простыня. В комнатах еще чувствовалось тепло человеческого дыхания, еще не развеял ветер, свободно гуляющий по всему зданию, пепла… Во дворе Женя нашла свежий окурок, он еще легонько дымился. А людей в этом прежде шумном, перенаселенном здании не было.
Женя постояла посредине двора, в душе надеясь, что кто-нибудь ее окликнет. Но все убито молчало…
Вот тогда-то, стремясь что-то узнать или хотя бы о чем-нибудь догадаться, Женя и решила наведаться к Аркадию Юкову.
…Она выскочила из домика Юковых, как ошпаренная. Значительная часть человечества лишилась в ту минуту Жениного уважения.
Кто он — Аркадий Юков? Предатель? Шкурник?.. Нет, этого Женя не могла сказать, это было бы слишком жестоко и непостижимо. Но, во всяком случае, Аркадий Юков не оправдал ее ожиданий. На той, не очень, правда, высокой, лестнице симпатий и уважений Аркадий стоял ниже… нет, значительно ниже Костика Павловского. Да уж что там, Костик выглядел героем, он занимал место чуть пониже Саши. А Саша, конечно, стоял на самой вершине лестницы, где-то рядом с летчиком Гастелло.
В тот момент, когда Женя выбежала из хатенки Юковых, немецкие войска уже вступили в город.
Они входили не с запада и даже не с юга, а с востока. Отряд мотоциклистов ворвался на Центральный проспект. За мотоциклистами двигалась колонна транспортеров с солдатами…
Минуя центральные улицы, Женя бежала домой, и ей казалось, что по пятам за ней с лязгом и грохотом стремительно несется вся фашистская армия.
— Евгения! —
Окна в квартире были завешены простынями и одеялами, лишь кое-где в щелки пробивался робкий свет.
— Включите лампочку, мама, — устало сказала Женя.
— Какая лампочка! — всплеснула руками Марья Ивановна. — Электростанция не дает тока!
— Ах, да! — Женя помолчала и спросила: — Никто не приходил?
— Кто же может прийти?
Да, конечно, некому. Некому приходить. Саша? Но ведь он, разумеется, в армии.
«А я осталась!» — удрученно подумала Женя.
— Первые часы самые страшные, — сказала мать, зажигая на столе свечу. — Я знаю: когда они врываются, все могут позволить.
— Наши красноармейцы ничего себе не позволяют, — возразила Женя.
— Э-э, ты не знаешь, дочка! В гражданскую войну…
— Да что вы, мама, в гражданскую, в гражданскую! Тогда банды были.
— Банды всегда есть. И у всех, — сказала Марья Ивановна. — Люди везде одинаковы: в России, в Германии, в Америке.
— Советские люди выше! — резко сказала Женя.
— Одинаковые ростом, — махнула рукой мать.
— Почему вы так говорите? — с возмущением спросила Женя.
— Да я же сорок с лишним лет прожила.
— Ах, — воскликнула Женя с явным пренебрежением к опыту матери.
Но Марья Ивановна не обратила на этот пренебрежительный тон внимания. Хлопоча возле свечки (она была слишком тонкая и быстро плавилась), мать сказала:
— А завтра все утрясется, будет введена гражданская власть…
— Немецкая? — язвительно спросила Женя.
— Да уж не советская, — спокойно ответила Марья Ивановна, — коль немцы город заняли. Заняли бы наши немецкий город, тоже бы установили свою власть.
Логика была, конечно, убийственная!
«Волга впадает в Каспийское море!» — хотела крикнуть Женя, но вместо этого подошла к окну и сдернула одеяло.
— Евгения, ты что?..
— Я не боюсь ни немцев, ни их немецкой власти!
— Евгения!
— А вам-то чего бояться, мама? Ведь культурные люди, запад, цивилизация… костры, уничтожение евреев, концлагеря!
— Прекрати, Евгения!
— Нет, не прекращу, не прекращу! — крикнула Женя и сорвала одеяло со второго окна.
— Евгения! Кто здесь старшая!
— Я старшая! Я! Я! Я! — твердила Женя и срывала одеяла и простыни. В комнаты хлынул свет.
— Ты сумасшедшая! — прошептала мать. — Что ты делаешь?
— Костры, концлагеря, казни! — выкрикнула Женя. — Не хочу, чтобы было темно! Пусть будет светло! — Она помолчала и, прибавив с воодушевлением: — К черту! — скрылась в своей комнате.
Там у нее был свой мир — «островок Советской власти», как мысленно определила она. Над столом висел портрет Ленина, лежала на этажерке стопка книг: «Чапаев» Фурманова, «Танкер „Дербент“» Крымова, «Белеет парус одинокий» Катаева…
Женя была твердо убеждена, что никогда и ни за что она не снимет портрета, не сожжет хорошие советские книги. Особенно уверена она была в этом сейчас. Пусть в городе немцы, фашисты, она — советский человек! Она будет бороться!