Дороги товарищей
Шрифт:
— Выполню, — уверенно сказал Аркадий. — Дайте два дня сроку.
— Не много? — спросил Дорош.
— Сами понимаете, время какое…
— От-лично. Лопни, но держи фасон, п-понятно?
— Я сказал. Точка.
— Кто меня обманывает, я ставлю к стенке.
Аркадий недоуменно взглянул на Шварца.
— Зачем же так грубо, Кузьма Сергеевич? — заметил помощник бургомистра. — Мы с вами доверяем Юкову. — Он встал и торжественно произнес: — Итак, с сегодняшнего дня ты работаешь в полиции.
— В полиции? — переспросил Аркадий. — А жалованье? Сколько
— Во-первых, мы ценим идейных борцов за… — начал было Дорош.
— Но все-таки — жалованье? — весело перебил его Аркадий.
— Плата пропорциональна старанию, — заметил Шварц.
— Служи — не пожалеешь, — добавил Дорош. — И помни, что я сказал. У меня осечек не бывает.
Аркадий попрощался и вышел. Лицо его вспотело от напряжения.
Все это время, а разговор длился полчаса, Ленка Лисицына сидела как на иголках. И когда Аркадий показался из кабинета начальника полиции, она вскочила и вопросительно уставилась на него.
Аркадий был весел. Он ущипнул Ленку за плечо.
— Секретаршей работаешь? Кто устроил?
— По протекции. — Ленка опустила глаза. — Неужели господин помощник бургомистра твой хороший приятель?
— Я оказывал ему важные услуги.
— Аркадий, заходи ко мне в гости.
— Кто у тебя бывает?
— Девочки… Может быть, немецкие офицеры.
— Солидная компания. Зайду, если время выберу.
— Ты не забыл, что я просила?..
— Не беспокойся. И ты… Если что нужно будет, обращайся.
— Спасибо, Аркадий!
— Не за что. По-моему, мы теперь должны держаться друг за дружку.
БЫВШИЕ ОДНОКЛАССНИКИ
Саша прижался спиной к закопченной дымом стене, прячась за выступ полуразрушенного здания.
Сомнений быть не могло: в машине, рядом с немцем, ехал Аркадий Юков.
Он ехал в открытой немецкой машине, а за его спиной не торчали вражеские солдаты с автоматами.
Аркадий ехал не как пленник. Ясно было, что он добровольно сел в машину оккупантов.
Юков изменил! Он стал предателем!
Промчавшись мимо, машина свернула влево, за угол, шофер загородил своим массивным телом Аркадия, и это спасло Аркадию жизнь: не случись этого, Саша выстрелил бы ему в затылок.
Когда Саша добежал до угла, машина была уже далеко. Навстречу ей шли по тротуару немецкие офицеры в длинных шинелях и фуражках с блестящими козырьками. И Саша повернул назад: у Юкова ему теперь делать было нечего. У Саши оставалось часа два свободного времени. За город, к озеру Белому, удобнее пробираться вечером. Саша решил заглянуть к Костику Павловскому. Он пошел к Костику наугад, не зная, остался тот в городе или нет. А Костик остался.
Он попал, по его убеждению, в преглупейшее и претрагичнейшее положение. Он, Костик Павловский, активный комсомолец, сын известного в городе ответственного работника, сын прокурора города, человека, имеющего, как известно, много недругов, остался в оккупации! Костика и его мать забыли в суматохе. За ними никто не заехал. Они ждали двое суток, Софья Сергеевна бегала из учреждения
Три дня после ранения на крыше школы — Костик получил несколько ушибов и царапин — он пролежал в постели. В это время и решилась его судьба. Он встал с койки в тот день, когда немцы ворвались на Центральный проспект. Узнав от матери, что беда свершилась, Костик опустился на стул и сказал:
— Все!
Костик был совершенно уверен, что первым актом фашистского командования, как только оно, это командование, водворится в Чесменске, будет арест, а затем уничтожение его, Костика Павловского. Он был убежден, что в городе, оставленном Советской властью, — он — единственный советский человек, единственный комсомолец, единственный сын прокурора. А остальные — свои, советские — давно уже отправлены куда-нибудь в Куйбышев или еще дальше — в Ташкент, Самарканд, Алма-Ату…
…И вдруг открылась дверь, и на пороге появился Александр Никитин. Костик был поражен, как громом. Никитин явился к нему в какой-то странной одежде — и у него были глаза, в которых еще не потухла мрачная холодная ярость.
По правде сказать, Саша не ожидал, что застанет Костика. «Этот Павловский, наверное, давно в Ташкенте», — говорили ребята еще под Валдайском. А Костик сидел дома, в оккупированном немцами городе. Зная Костика, Саша мог бы счесть это обстоятельство подвигом — Павловский остался в оккупации. Но Костик тотчас же разрушил эту приятную для Саши версию. Костик заговорил, не сдержав терзающих его чувств:
— Сашка! И ты здесь?! За нами не прислали транспорт!
Подвиг оказался вынужденным. Собственно говоря, какой подвиг? Саша понял, что напрасно пришел к Павловскому. Но уж коли пришел — надо было говорить, выяснять, что-то советовать.
А Костик продолжал:
— Если и ты оказался в таком положении, это свинство вдвойне! Это совершенно непростительно!
— Нет, у меня другое положение, — сразу же уточнил позицию Саша. — Я не собирался уезжать, хотя, может быть, от меня это и не зависело…
— Что нас ждет здесь… Ты отдаешь себе отчет в этом? — возмущенно продолжал Костик. — Мы поставлены в положение, когда от нас не зависит…
— Не это самое страшное, — перебил его Саша. — Люди, которым мы верили, становятся изменниками — вот что ужасно.
— О ком ты говоришь?
— Он учился вместе с нами.
— Я догадываюсь…
— Да, ты прав, наверное. Это Юков.
— Черт возьми! — воскликнул Костик и, вскочив, посмотрел на Сашу с видом победителя. — Я давно знал, что он — подлый человек, но ты не верил, и это служило причиной наших размолвок. Вспомни, сколько раз я предупреждал тебя, что Юков — мерзавец! Тысячу раз, Сашка!
Костик явно преувеличивал свою прозорливость, но возражать Саша не стал. Костик действительно отзывался о Юкове плохо. Это обстоятельство могло бы сейчас сблизить их, и Саша многое простил бы Костику, но Костик, которого все время терзал страх, вернулся к старой теме.