Дом ярости

Росеро Эвелио

— Почему ты решил поставить меня об этом в известность именно сегодня, в наш день?

— Да ведь ты все равно знаешь, что ты единственная звезда на моем небосводе, — сказал Начо Кайседо, и оба рассмеялись. Секунду поколебались и обнялись.

Обнялись в последний раз.

Часть третья

1

Но кто эти самые неприятные гости — говоря словами Уриэлы, — кто те самые принципалы — говоря словами магистрата, — что они делают, что их беспокоит, в каком порядке или беспорядке они заявятся?

Перевалив за полдень, время неумолимо шло, небо хмурилось тучами, угрожая дождем, и вдруг проглянуло солнце, безжалостное солнце высокогорья, и окрасило пунцовым шеи юных бейсболистов; мальчишки лениво пасовали друг другу мяч; им больше хотелось сидеть на заборе и следить за перипетиями

празднества, куда уже прибыла белая мулица, в их глазах — наиболее почетный гость, неизменно пребывающий в фокусе их внимания: вдруг к тому времени, когда все будут танцевать, им разрешат войти и покататься на муле? А почему нет? Они же знают Уриэлу Кайседо.

Их мамы не отставали от своих отпрысков, всецело отдавшись подглядыванию: для молодых скучающих женщин нынешняя пятница обещала стать днем, избавляющим их от скучной и вечной повседневности. Может, их даже пригласят на танцы, и тогда они позволят себе удовольствие принять или же отклонить это приглашение. А почему нет? Они же знают магистрата Кайседо.

Прибытие монсеньора Хавьера Идальго и его юного секретаря, падре Перико Торо, оправдало эти ожидания: поначалу зеваки подумали, что доставивший их черный лимузин на самом деле принадлежит похоронному бюро, разве что прибыл без гроба. Святые отцы высадились из авто, и сияющее в полнеба солнце немедленно убедило их в существовании адского огня; двигались они рука об руку и решили на секундочку остановиться и отдышаться — два черных ворона на солнцепеке. Но стоило им позвонить в дверной звонок, как в тот же миг день померк: тучи закрыли солнце, над миром пророкотал поистине апокалиптический гром, и сразу вслед за этим хлынул дождь, будто циклопических размеров гигант пустил на землю струю мочи — это предостережение?

За спинами двух насквозь промокших теней исчез силуэт архиепископского лимузина, черного и длинного, как будто созданного возить гробы. Соседские кумушки в полуобморочном состоянии (а как понять такое превращение — потоп, мгновенно сменивший жгучее солнце?), бейсболисты, постовой — все стали свидетелями явления святых отцов, столь же похоронно-мрачного, сколь и блистательно освещенного — под потоками воды, извергнутыми черными тучами, в синем сверкании молний монсеньор Идальго поддерживал полы своего черного одеяния, раздуваемого ветром, а секретарь вскачь пустился ловить берет, сорванный вихрем с головы священника. Водворив головной убор на место, монсеньор и его секретарь встали перед дверью и принялись ждать.

К ним вышел магистрат собственной персоной. И повел гостей за собой.

Дверь захлопнулась, за ней остался ливень.

Имея за плечами те же шесть десятков лет, что и магистрат, монсеньор Хавьер Идальго выглядел при этом существенно старше: одутловатый и сутулый, глаза кажутся двумя малюсенькими красными щелками под начисто отсутствующими бровями. К своему глубокому сожалению, Уриэла так и не могла избежать соблазна сравнить голову монсеньора с головой своей черепахи, и это сравнение не принесло ей ни малейшего удовольствия, поскольку, с ее точки зрения, оно послужило оскорблению черепахи. Из всех дочерей магистрата только Уриэла открыто выказывала презрение к монсеньору. Корни этого презрения были ей хорошо известны: несколько лет назад она случайно оказалась свидетельницей спора между родителями по поводу некой тайны монсеньора, однако Уриэла возненавидела его еще задолго до того спора, в раннем детстве, в силу простого детского инстинкта, как объясняла она.

Монсеньор Идальго и не подозревал, что тайна его таковой уже не является; ему и в голову не могло прийти, что Начо Кайседо допустит по отношению к его персоне подобную нескромность: он крестил всех дочерей магистрата, исповедовал самого магистрата и его жену, он знал их как облупленных, и ежели святому отцу и не привелось благословить их бракосочетание, то исключительно потому, что в тот момент он осуществлял служение в нью-йоркском приходе, куда был выслан из архиепископства Медельина после «его первого мальчика». Дело в том, что монсеньор Идальго являлся растлителем мальчиков и осквернителем служек, содомитом, абьюзером, похитителем и насильником, но в то же время — другом магистрата. Будучи уроженцами Попаяна, оба они учились вместе в старшей школе и с тех пор составляли одну шайку-лейку.

В подробности этой тайны Уриэла оказалась посвящена одним прекрасным утром, услышав спор из-за закрытой двери: сеньора Альма пыталась воспрепятствовать тому, чтобы магистрат вмешивался в дело монсеньора. Фокус был в следующем: хотя католическая братия и даже сам

папа вину с монсеньора полностью сняли, однако по прошествии лет оказалось, что жизнь приняла другое решение. Первый его мальчик вырос: из шестилетнего розового карапуза он превратился в дюжего великана с адвокатами и душой, исковерканной во времена первого натиска монсеньора. Монсеньор уже заплатил миллионы, однако предстояло заплатить втройне; однажды, служа воскресную мессу, святой отец увидел этого верзилу с рожей палача в первом ряду собора, а позже, во время причастия, раздавая святые просфоры, он с ужасом заметил жертву насилия среди прихожан, и когда подошла его очередь, великан разинул похотливый рот и принимал святое причастие свивая и развивая язык, как змея, да и тело Христово заглотил целиком, словно это была не просфора, а нечто совсем иное; рыдая, монсеньор Идальго признался магистрату, что едва не лишился чувств, едва не рухнул на пол — в полном облачении, с чашей в руках. А самое главное, что стало его личной голгофой, это причастие палача повторялось еще и еще раз, каждое воскресенье, а монсеньор абсолютно не мог сделать ничего, чтобы положить этому конец, разве что обратиться к Начо Кайседо. Только магистрат мог ему помочь, и тот помог: судья поверил или сделал вид, что поверил, в неповинность монсеньора. Но Альма Сантакрус оказалась не так легковерна, однако она была мудра, хоть и на свой лад; она просто выкинула этот случай из головы, точно так же как навсегда утрачивала память о других связанных с правосудием делах, которыми магистрат с нею делился — стремясь, по-видимому, несколько облегчить свой груз. Магистрат вынудил монсеньора и жертву его насилия подписать некий документ и убедил монсеньора воспользоваться финансами Колледжа «Аве Мария», ректором которого тот являлся, чтобы выплатить остальные миллионы, самые последние, и кошмар развеялся: лишенный невинности, благодаря Начо Кайседо, навсегда перестал появляться на мессах, монсеньор навсегда перестал отдавать тело Христово бьющей хвостом змее, и тоже благодаря магистрату, и вновь терзался горькими плодами своего греха. Так как же было не приехать на его юбилей, как же его не благословить?

Следом за церковниками прибыл оркестр Сесилито — донельзя голодный, с огромным желанием пообедать, причем чем раньше, тем лучше.

Темная туча ушла, по небу плыло черное, но все же солнце. Бейсболисты, как и их мамочки, разинули рты при появлении в поле зрения колымаги с оркестром — клетки из зоопарка. Участники «Угрюм-бэнда», или «Тропического оркестра», вылезали один за другим с инструментами в руках. Все они были молоды, но у всех дрожали коленки, веки опухли, а губы отличались оттенком сливы; одеяния музыкантов — замызганные, в паутине — криком кричали о том, что их владельцы неделями не моются, и, как на то прозрачно намекало само название оркестра, те не выглядели удовлетворенными жизнью или же хмурились по всеобщему согласию в честь самих себя. Женщина среди девяти оркестрантов была только одна — вокалистка и танцовщица Чаррита Лус.

Глава группы Сесилио Диес — он являлся крестником Альмы Сантакрус и специализировался на конгах, кубинских барабанах — с ног до головы был в черном. В черной широкополой шляпе, с черными до синевы баками и черной козлиной бородкой, это был вылитый Мефистофель от музыки. Всему свету было известно, что он женат и уже обзавелся детишками; узкий круг был осведомлен о том, что он гомосексуал и влюблен в Момо Рейа, флейтиста его группы. Сесилито, сыну неудачливого аккордеониста и выходцу из родного городка Альмы, крупно повезло, что сама Альма Сантакрус занималась его судьбой: она оплатила его обучение в консерватории и не обеспокоилась в тот момент, когда Сесилито решил, что консерватория не стоит и выеденного яйца, — сам он куда круче. Она взяла его под свое крыло, помогла ему собрать собственный оркестр, и случилось чудо: «Угрюм-бэнд» завоевал всю страну; а теперь они сыграют в доме Альмы Сантакрус, и не столько потому, что та является матерью оркестра, сколько потому, что она крестная мать их руководителя и барабанщика, Сесилио Диеса.

Однако превращение в человека-оркестр числилось не единственным подвигом Сесилио. Однажды в приступе ревности, порожденной проблемами мужского любовного треугольника, одним ударом конги по голове он угробил своего первого саксофониста. Тот был красавчиком, и все было при нем — так почему ж он не смог к тому же быть верным? Начо Кайседо сделал все, чтобы Сесилито не отправился разнообразить собственным участием танцульки в казенном доме: оградил его от любых подозрений в национальном масштабе, избавил от наказания, освободил от греха. Так как же не сыграть ему в этот день у магистрата?