Дом ярости
Шрифт:
В эту секунду Альма Сантакрус и Начо Кайседо чуть не задохнулись от гордости; воодушевление их не знало границ, настолько велико было счастливое изумление от щедрого поступка младшей дочери. «Бери свою часть премии и храни ее при себе, — сказала тогда Уриэле сеньора Альма. — Когда-нибудь они тебе пригодятся».
— Что правда, то правда: теперь бы они мне очень и очень пригодились, — объявила Уриэла Цезарям.
Только сейчас этих денег у нее не было. Никогда не было. Она не сообщила ни тогда своим родителям, ни теперь Цезарям, что в то воскресенье, оплатив поездку в такси до квартала, где она жила, дядюшка Хесус купил ей на углу мороженое, после чего распрощался, унося в кармане три тысячи песо наличными.
«Зря ты раздраконила наш приз, не надо было этого делать, — заявил он Уриэле. — Мне он требовался целиком и был нужен гораздо больше, чем негритосу и типу с рожей покойника, но что уж теперь поделаешь.
«Живым и здоровым», — ответила Уриэла.
На что дядюшка ответил так: «Когда-нибудь, живой или мертвый, я тебе эти деньги верну». И унес три тысячи песо, оставив семилетнюю Уриэлу в воскресный день на углу одну есть мороженое.
— А как звучал тот золотой вопрос? — спросил старший из трех Цезарей.
Уриэлу расстроили эти воспоминания — она что, сейчас заплачет? Конечно, нет; почему это ей лезут в голову такие мысли?
— Не помню, — ответила она Цезитару. — Прошло уже целых десять лет — вся твоя жизнь.
— О чем тебя спросили, Уриэла? Скажи, я знаю, что ты помнишь.
Три Цезаря ждали ее ответа затаив дыхание.
— В каком месте нашей планеты было придумано число ноль.
Три Цезаря обменялись растерянными взглядами.
Они этого не знали.
— И в каком же?
— Вот сами и выясните, — улыбнулась Уриэла и вышла из комнаты, провожаемая растревоженным гулом голосов посрамленных Цезарей. И только спустя минуту, когда все уже спускались по винтовой лестнице, она сказала им, что это случилось в Индии.
На нее вдруг накатила безмерная жалость к себе, бесконечная печаль от этих воспоминаний, с течением времени ставших еще менее приятными: в то далекое воскресенье, стоя на углу в свои семь лет, она поняла, что знание в какой угодно области, знание само по себе, счастья отнюдь не приносит.
Уже четверть часа бродили они по Чиа в поисках какой-либо гостиницы. Лусио Росас хотел водворить этого никчемного человечишку в отель, после чего как можно скорее вернуться в Боготу и больше не изводить себя безумной идеей о том, чтобы оприходовать его каким-то иным способом, отправив куда подальше. Когда оба добрели до парка Луны, их взору открылся ряд полусгнивших скамеечек, словно в насмешку расставленных полукругом перед дверями церкви; дядюшка Хесус не смог устоять перед соблазном и плюхнулся на скамейку.
— Мне надо отдышаться. Завести мотор мыслей.
Бесстрастный садовник сел рядом с ним.
— Штука в том, что жизненные перипетии, — продолжил Хесус, сплетая пальцы поверх колена, — таковы, что просто обхохочешься — или обрыдаешься? У меня было пять женщин, и я обвел вокруг пальца их всех.
И умолк, сам себе удивляясь, будто жалел о своих словах, будто они его расстроили.
Через какое-то время он заговорил снова:
— Вы слышали, что сказал Ике, мой племянник, когда я назвал его неблагодарным? Он сказал мне в ответ, что я — последний человек на свете, к которому он чувствует благодарность. Обратите внимание, Лусио, какова у нас молодежь: недалекие, неповоротливые, тупые торопыги. Когда Ике был мальчишкой, его мать, моя сестра Адельфа, осталась вдовой. Вето Кастаньеда, ее муженек, не придумал ничего лучшего, как помереть от инфаркта, оставив бедняжку Адельфу одну-одинешеньку с пятью детишками на руках: Ике с Рикардо и еще три девочки, которых я позабыл, как зовут. Бедная Адельфа, горькая вдовица, без работы — что ей оставалось делать? И тут к ней приходит Хесус, ее спаситель. Я тогда владел грузовой транспортной компанией, и денег у меня было гораздо больше, чем вы можете себе представить: сигары раскуривал банкнотами и одежду в одном цвете носил. Прихожу я тогда к Адельфе и говорю: «Можешь въезжать в новый дом — я его купил для тебя». Мало того, я тогда подарил ей швейную машинку, и Адельфа стала шить. Шила километрами. Она воспряла. Отдала детей учиться. Меня она время от времени кормила обедами, пока не позабыла. Позабыла о том, что я подарил ей этот дом — целый дом, со всей обстановкой, с бумагами о собственности, — всё я. Хлипкий, конечно, в нескольких местах протекает, но все-таки это дом, в конце-то концов, то есть пристанище, где можно спокойно умереть, где ты можешь лить слезы втихомолку, не на глазах у зевак.
И дядюшка Хесус сам заплакал. Слезы лились беззвучно, но лились — целых полминуты.
— У кого теперь нет дома, так это у меня, и мне тоже выпало лить слезы на публике — какой позор, Лусио! Простите мне эту минуту слабости.
Носовым платком, похожим на грязную тряпку, он промокнул опухшие веки:
— Я снимаю комнатушку в квартале, который не называю, поскольку
Стоило прозвучать имени магистрата, как Лусио Росас мгновенно утратил бесстрастность, однако в еще большей степени его задел намек на то, что магистрат посещал «Марухиту» — публичный дом с самой дурнопахнущей репутацией во всей Боготе. Едва сдерживаемый гнев садовника не прошел незамеченным для Хесуса — тот понял свою ошибку.
— Я-то знаю, что вы с почтением относитесь к магистрату, — вкрадчиво проговорил Хесус, будто их с садовником объединял какой-то секрет. — Я тоже. — Возвысив голос, он принялся вещать: — Люди, как он, встречаются далеко не каждый день. Они творят историю. Что бы сталось с этой страной, не будь у нее магистратов, подобных Начо Кайседо? А ведь он — мой шурин, сеньор, супруг самой любимой моей сестры, Альмы Сантакрус, и, поди ж ты, именно я и не удостоился чести быть приглашенным на их юбилей, меня высылают, как арестанта на каторгу, принуждают заночевать в Чиа, этом зловонном поселении, которое есть не что иное, как скотобойня Боготы; высылают подальше от себя, туда, откуда их не сможет запятнать грязнуля Хесус; высылают под надзором незнакомца, поскольку вы в моих глазах натуральный незнакомец. Или вы полицейский инкогнито? В любом случае — некто мне неведомый, или же — новый друг? Почему нет? Друг, к кому я взываю о помощи, на которую может надеяться и безнадежно больной; ведь меня уже признали доходягой в больнице: денег у меня нет, галстука тоже, так что прямая тебе дорога помереть под забором, шелудивый пес.
Дядюшка Хесус сник. Повесил голову на грудь. Крупные слезы закапали на поношенную рубашку. Голова его склонилась к плечу Лусио Росаса, горло его трепетало, он не знал, что делать с дрожащими крупной дрожью руками.
— Уже передохнули, нам пора, — объявил садовник. И с досадой обнаружил, что он огорчен. — Давайте же найдем этот отель, сеньор: покушаете там, чего душа пожелает, посмотрите телевизор, посидите спокойненько один, отдохнете.
— Нет, — в страхе отшатнулся Хесус. — Вот этого я как раз не хочу: сидеть одному. — И извлек из кармана пиджака какую-то цветную картонку, согнутую вчетверо. — Это лотерейный билет, — сказал он. — Глядите. Здесь двенадцать частей. Вот на что трачу я деньги, которые зарабатываю в поте лица своего, — на лотерею. Потому что однажды святой Антонио-чудотворец поможет мне выиграть в лотерею, сорвать куш. Билет я купил в прошлый понедельник. Завтра, в субботу, будет розыгрыш. Разыгрываются миллионы. Миллионы! Вот когда увидят неблагодарные, когда убедятся, что душа у меня добрая, что ни на кого я не держу зла. А вам, Лусио, именно вам я отдам парочку миллионов; и вы купите себе все, что захотите, может, даже сможете сделать операцию на пострадавшем глазу, или вам поставят новый — стеклянный, скорее всего, но точнехонько как настоящий, и вы никогда уже не забудете о том, как вам однажды посчастливилось оказать помощь Хесусу Долорес Сантакрусу, о чем вы никогда не пожалеете. Точнее сказать, я вам его дарю, Лусио. Примите же этот лотерейный билет, примите свою счастливую судьбу. Видите, какое великодушное у меня сердце, как я в вас верю. Я знаю: когда вы выиграете, то не забудете обо мне. А вы, без всякого сомнения, выиграете. Ваша звезда сияет ярче моей. Держите.
Жестом папы римского он благословил лотерейный билет и вложил его в руки садовника.
И тут вдруг произошло нечто совершенно невероятное: дядюшка Хесус, этот хилый человечек, который и вправду казался на вид безнадежно больным, после нескольких минут отдыха на скамейке в парке Луны, после своего хныканья внезапно вскочил и бросился наутек, что твоя лань.
Ошарашенный Лусио Росас поднялся со скамейки, сжимая в руке лотерейный билет. Взглянул на дату: билет был датирован позапрошлым годом.