Дом номер девять

Цзинчжи Цзоу

— Ты, мать твою, даже имея оружие, не можешь выстрелить.

Он подошел ко мне, чтобы показать, как правильно обращаться с соломой. Сначала он аккуратно сложил ее в стопки, затем поддел вилами довольно большую порцию и погрузил на повозку. Я попытался повторить его движения, а Ли Шуан, стоя на солнце, сворачивал самокрутку. Черная лошадь жевала траву.

Теперь, вспоминая тот эпизод, я понимаю, что это была настоящая сельская идиллия: пшеница, повозка, простая работа и утреннее солнце. Безмятежное поле, тихая и спокойная деревня вдалеке…

Когда слепая мышь (позже я узнал, что по-научному это «крот») вылезла из своей норы, большую часть соломы мы уже погрузили на телегу.

Мышь появилась прямо рядом с мордой черной кобылы — та испугалась, подняла голову и рванула прочь. Вся собранная солома рассыпалась.

Ли Шуан гонялся за лошадью по пшеничному полю, кричал на нее, солома летела с повозки на землю. Он схватил кобылу за голову, но она отбросила его прямо под колеса телеги. Когда я добежал до товарища, мне показалось, что с ним все в порядке, но он вдруг побледнел, заплакал и сказал, что у него болит живот и ему нужно в туалет.

Я стряхнул с него солому и попытался помочь встать, но ничего не получилось. Он говорил, что ему очень больно, что, кажется, он умирает, и просил скорее сходить в поселение — позвать его мать и привезти еще одну телегу…

Когда я вернулся на поле с матерью Ли Шуана и повозкой, он очень переменился. Его лицо было перекошено от боли, одежда пришла в беспорядок, он очень ослаб и весь дрожал.

Ли Шуан не позволял никому к себе прикоснуться, даже воздух вокруг него казался болезненно хрупким. Его мать вынула из кармана что-то черное, отломила маленький кусочек и растерла его в небольшой плоской чашке. Затем она села на землю и, аккуратно подняв голову сына, положила ее себе на колени.

— Выпей, тогда боль уйдет.

Ли Шуан открыл рот, как младенец, маленькими глотками выпил черную жидкость (позже я узнал, что это был опиум) и успокоился.

Его мать сказала:

— Закрой глаза, отдохни немного.

Он ответил:

— Когда закрываешь глаза, темно…

Солнце стояло в зените, мы положили Ли Шуана на повозку, запряженную ослом. Нужно было ехать в больницу, которая находилась за двадцать ли от поля, с нами поехал владелец повозки и медсестра.

Я взял вилы и сломанный кнут и пошел обратно. На поле все было как раньше. Казалось, произошедшее с Ли Шуаном было выдумкой. Когда я снова увидел черную лошадь, история стала еще менее реальной. Кобыла вернулась в стойло и начала есть из кормушки. Я сильно ударил ее сломанным кнутом, со шкуры поднялось облачко пыли и повисло в солнечном луче.

Вечером Ли Шуана привезли обратно. Сообщили, что он умер в дороге, его печень и селезенка были полностью разорваны, но благодаря опиуму он почти не страдал. Мать все время держала его в объятиях. Медсестра сказала, что она не плакала. Один глаз у матери Ли Шуана был искусственный и ни из него, ни из настоящего глаза не упало ни слезинки, лишь в самом конце она сказала:

— Подожди меня там, я скоро.

Много лет спустя я увидел в художественной галерее репродукцию картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Рассматривая это полное трагизма полотно, я подумал о том, что, если у отца и сына поменять местами выражения лиц, они будут напоминать Ли Шуана и его мать. Глаз Ивана Грозного казался вполне похожим на искусственный.

Я вспоминаю эти три случая всякий раз, когда сталкиваюсь с чужим горем и скорбью. Люди в Бэйдахуане относились к смерти равнодушно, и я никогда не мог понять почему. Грань между жизнью и смертью была там очень расплывчатой — как будто переход из одного места в другое. Они воспринимали смерть как нечто временное, а жизнь — как нечто легкое, случайное. Казалось, в их сердцах существовала какая-то другая вечность. А я всегда считал, что жизнь дается одна-единственная и нужно оберегать

ее, я боялся, что однажды она оборвется, потому что слово «смерть» в словаре означает «потеря жизни». Я ответственен только за одну эту жизнь, и никакой другой временной реальности не существует. На какое-то время слово «вечность» потеряло для меня смысл, все стало краткосрочным, сегодня — это сегодня, завтра может не наступить, а если и наступит, может оказаться не таким, как я себе представлял. Я боюсь смерти, и никогда не думал, что несу ответственность перед ней. В отличие от верующих, я не считаю, что смерть — это проверка жизни. Я боюсь самой смерти, так как считаю, что она — окончание всего и, помещенная на чашу весов, моя жизнь не имеет значения. Раньше я никогда не задумывался о том, достойно ли провел отпущенное мне время, ведь все, что я сделал, в итоге будет неважно. Я могу завершить свою жизнь, когда сам этого захочу. В отличие от крестьян, я не верю ни в перерождение, ни в то, что кто-то «ждет тебя там». Можно ли сказать, что такой человек, как я, на самом деле жил? Стоит ли горевать о нем?

Человек достоин называться мертвым, потому что жил. Но кто из нас может доказать, что он жил? Кто из нас заслуживает смерти? Смерть — это высокая честь. Говорят, что нужно прозреть истину, отделенную от жизни и смерти, но кто на самом деле способен на это?

Весна

Я лежу на земле и через щель в кирпичной стене смотрю на курицу, которая собирается снести яйцо, а она спокойно ждет саму себя.

Откуда приходит весна? Вчера я увидел, что на лугу распустился цветок. Его стремительная синева застала меня врасплох. В тот момент слово «весна» обрело четкие очертания.

Десять утра, я иду запрягать лошадь, а Лао Суньтоу, стоя на солнце, уже принимает свою утреннюю дозу. Он прижимает к груди плоскую бутылку. Алкоголь в бутылке успокаивает его лучше, чем в желудке. Я заметил, что, когда выпивка кончается, он беспрестанно сглатывает и руки его дрожат.

Сделав глоток, он поворачивает бутылку к солнцу. Жидкость, сквозь которую проходит свет, кажется равнодушной под его пылким взглядом.

Я взял свой грязный, засаленный мешок — поводья, хоть лежали в нем вперемешку с другими предметами, не спутались. На меня смотрел увеличенный стеклом бутылки глаз Лао Суньтоу, в центре которого среди переплетений красных сосудов темнел зрачок. Глаза старика уже не были черными — они напоминали песчинки на ветру.

Он подпер повозку оглоблями, выкопал две ямки за задними колесами. В кузове лежало несколько похожих на ярко-красные звезды сибирских яблочек, упавших с деревьев во время сбора хвороста… Лао Суньтоу поднял одно и бросил его в бутылку, украсив прозрачную жидкость алым пятнышком.

Я увидел корову, которая вот-вот должна была отелиться.

Корова по кличке Чернушка в одиночестве стояла на солнце. Задняя нога теленка, похожая на мокрый сучок, уже показалась наружу.

Мычание коровы, тупое, как удар тяжелым предметом, гулко разносилось вокруг.

Глядящие сквозь бутылку глаза Лао Суньтоу были холодными как лед.

Теленок с трудом пробирался в этот мир. Дрожащие ноги коровы вдруг подогнулись, и она упала на поспешно подстеленную мной солому. Мне показалось, что она умирает, что умрут и она, и маленький теленок. Я схватил ее за повод и пытался заставить встать, мои слезы капали прямо ей на морду.

Весна пришла беспощадно.

Лао Суньтоу поднес бутылку к губам и допил водку. Теперь внутри осталось только напитавшееся алкоголем яблочко.