Дом Аниты
Шрифт:
Во время «перформанса» немка, одетая в заранее оговоренный костюм, забралась на стул, стоявший на столе, сдавила свою большую грудь и принялась теребить свою письку. По команде Хозяйки, которая, оседлав меня, скакала на мне во всю прыть, немка опустилась передо мной на колени и стала тереться пиздой о мое лицо, одновременно целуя Хозяйку взасос.
Они сосали друг друга и плевали друг другу в лицо. Схватив девушку за сиськи, моя Хозяйка неистово принялась их тискать и дергать, причиняя ей ужасную боль. Груди стали похожи на две огромные
И в этот момент перепуганная насмерть гостья испустила мне на голову поток горячей мочи. «Лижи ее, Бобби», — услышал я голос Аниты. Немка скорчилась и заурчала, а Хозяйка воткнула мне в анус один, два, потом три пальца в перчатке, поворачивая их глубоко внутри и скомандовала: «Кончай еще раз!» Я старался подчиниться ее приказу, и меня охватила дрожь.
Иногда, если еще остаются соки, мне удается кончить второй раз, и я фонтанирую снова, как было приказано свыше.
11. Наша наука
Ни моя Госпожа, ни я не балуемся алкоголем, не курим дурь и не употребляем другие экзотические стимуляторы. Наши занятия — сугубо человеческие отношения. Наша задача — создание новой, научно обоснованной эстетики.
Однако исследования переносят нас в миры, не доступные ни алкоголику, ни наркоману. В чистый мир чувств, как он есть. Это не эскапизм, не полет галлюциногенной фантазии в иллюзорные миры, не бегство в небытие. Все это мы категорически не приемлем.
Наша мудрость растет, возрастает наслаждение, и мы крепнем день ото дня. В нашем наслаждении нет непокоренных вершин; если обнаружится новый пик, рано или поздно он будет взят, чего бы это ни стоило!
О нет, наши исследования-наслаждения не запланированы холодным и расчетливым умом. Подобно великому искусству, они возникают спонтанно. И, подобно истинным научным открытиям, после интенсивных исследований они приходят внезапным озарением, как в искусстве, только все это целенаправленно и контролируемо. После головокружительного возбуждения результаты всегда анализируются, а методы совершенствуются{33}.
12. Жид хуй говно
— Бобби, иди сюда.
Я только что проснулся, совершенно разбитый, тело ноет от вчерашних занятий. Она стоит босиком посреди комнаты на возвышении в блестящем красном корсете и платиновом парике с длинными волосами. Больше на ней ничего нет. Она любуется собой в большом зеркале. Ритмично трет себя, повернувшись ко мне задом.
Нью-йоркское утро, Верхний Уэст-Сайд, по Сентрал-Парк-Уэст грохочут машины. Сквозь щели в ставнях сочится солнце, обнаруживая странные артефакты: ползучую мебель ар-нуво, похожую на растения, убийственные золотые цепи, инкрустированные шипами. Над артефактами висят сотни
— Бобби, иди сюда.
Мой рабочий прибор оживает. Как хороший солдат, он просыпается первым — а за ним и я.
Моя Госпожа не любит домашних ковров. Я опускаюсь у нее за спиной на колени на твердый паркет, и мое лицо останавливается на уровне ее талии — перед глазами колышутся большие белые ягодицы. Гигантские живые бомбы, начиненные желе, они подрагивают, когда ее пальцы погружаются в мякоть. Затем она грубо впивается в них когтями и, наконец, царапает, оставляя красные полосы.
Мои щеки трутся об эти мягкие бомбы. Нос погружается в расщелину, втягивая восхитительный запах, приближается к маленькому анусу и замирает — еще не время.
Поначалу я работаю в нижней части расщелины, пока мой нос не утыкается во что-то влажное. Я знаю, что туда нельзя — это запретное место, и от меня ожидают совсем не этого. Я возвращаюсь к анусу, очерчиваю носом круги вокруг него, перемещаюсь в верхнюю часть ущелья, на мостик, где начинается талия, молочно-белая полоса, зимняя дорога между двумя заснеженными холмами моей целомудренной юности{34}.
— Хуй, — говорит она.
И я понимаю, что должен работать усерднее.
— Хуй.
Я действую яростнее, сильнее хлопаю щеками ей по жопе и тычусь носом.
— Хуй.
Теперь я огибаю ее бедро, гляжу в ее улыбающееся, довольное, сердитое лицо, которое тихонько рычит:
— Хер-хуй-хуй.
Запах ее вагины гуще, и ее анус приходит в действие, источая другой аромат, еще слаще.
— Хуй-жид-хуй-жид-хуй-жид, — методично повторяет она. Мой нос глубоко погружен в ее заднюю борозду, но я знаю ее гримасу.
— Жид{35}. — Она высовывает завиток язычка. — Хуй. — Язык показывается снова, слюна капает из уголков рта. — Жид. — Язык выгибается локоном. — Хуй. — Она облизывает нижнюю губу. — Жид. Хуй.
Слюна стекает по ее подбородку, платиновые волосы разлетаются. Одна рука перестает хлопать по заднице, три или четыре пальца заходят во влагалище, глубоко, до предела. Схватив узелок в верхней части пизды, она слегка наклоняется вперед.
Это знак: мне надлежит замереть у нее за спиной, зажать коленями возвышение, на котором она стоит, и широко раскрытым ртом прижаться к ее анусу.
Моя рука охватывает ее талию, лежит у нее на животе. Я приклеен к ее заднице, она меня удушает. Потом она приподнимает задницу — здесь начинается ее пизда. Я же стою — рот раскрыт, сосу, запрокинувшись, — давлю ей на живот, дабы помочь ей освободиться от драгоценной сладкой помадки. Выходит с трудом. Резкий удар в мой пах, она запрокидывается назад, и мы едва не теряем равновесие.
Ее слова летят на меня с потоком слюны:
— Хуй-жид-ешь-ешь-ешь. — Она выпускает газы мне в рот, и они выходят наверху через ноздри. Я как можно шире раздвигаю ее ягодицы, и оно выскальзывает в меня, мне в горло. Слишком много, не проглотить.