Долина совести
Шрифт:
Кавалер сел в машину и укатил; Анжела вошла в дом с видом рассеянной королевы.
– Кто это был? – спросил Влад, едва сдерживая ярость.
– Не стоит ревновать, – ответила Анжела. – Ты сам по себе, я сама по себе. А я уже взрослая девочка и могу делать что хочу.
– Ты соображаешь, что будет, если ты привяжешь его?!
Анжела обернулась в дверях своей комнаты:
– Он уже. Он совсем ручной. И он очень богатый… разве это плохо?
И она захлопнула за собой дверь, а Влад пошел на кухню, отрезал огромный кусок ржаного хлеба и сунул в рот. И жевал, жевал, не запивая водой, сгрыз второй кусок, а потом третий, и ощутил наконец тяжесть в животе, однако душевной легкости,
Наверное, он был слишком мягок с ней. Она почуяла в нем слабину – уже тогда, когда он вернулся, чтобы подобрать ее, умирающую, в сугробе у своего порога. Вот если бы он позволил ей умереть – она приняла бы его всерьез, о да, это правда…
Влад криво усмехнулся. Вспомнилась сказка про волшебного петуха (или гуся? или индюка?), к которому приклеивались люди. Старшая сестра ухватилась за крыло, средняя – за старшую, младшая – за среднюю, и эта цепочка все росла за счет ничего не подозревающих прохожих, и каждый был прилеплен к двум другим, а через них – к гусю (или все-таки петуху?). Забавно будет, если за Анжелой потянется целая гроздь «приклеенных» поклонников, и что тогда будет делать он, Влад, и куда он спрячется, и как он будет жить…
Он вспомнил широкоплечего. Да, тот под стать Анжеле; Владу сделалось стыдно и горько при мысли об их с Анжелой единственной ночи. И еще хуже – при мысли о женщинах, которых он любил, чтобы наутро расстаться. Он сел и попытался вспомнить их имена, хоть что-нибудь, что сохранилось от них в его жизни; Регина была невысока ростом, очень серьезна, в постели молчалива, как камень. Римма рассорилась со своим парнем, а Влад был для нее средством мести, и потому любила она громко, темпераментно и напоказ – наверняка воображая себе, что ее проштрафившийся ухажер кусает локти под кроватью. А эта девушка… нет, ее звали по-другому. Как ее звали? Никак, она не назвала своего имени, в этом не было надобности.
Он честно старался вспомнить всех, но на память приходил почему-то красный резиновый мячик, скатывающийся с кирпичной парковой дорожки в кусты. Что было связано с этим мячиком? Кто был на другом конце его замысловатой траектории? Кому потом пришлось вынимать его из кустов?
Он попытался представить Анну, и вспомнил ее – целующуюся со Славиком. Нет, к этому действу не подходило слово «целующийся»; за розовым словом стояли вековые напластования пошлости, а то время как эти влюбленные были естественны, будто крик боли…
Он отправился в кабинет и сел за компьютер.
«– Мы входим в комнату, – говорил Философ, – и начинаем чувствовать, понимать, постигать. И через некоторое время замечаем, что в углу нашей комнаты сидит Она. Мы пугаемся, но скоро забываем об этом и садимся к ней спиной. И продолжаем понимать, узнавать, чувствовать. Мы заняты делом, мы увлечены собой, и только изредка, вспомнив о Ней, оглядываемся на нее через плечо. Она по-прежнему сидит в углу комнаты и, кажется, не обращает на нас внимания. Только иногда – когда ей надо взять книгу с полки или поворошить угли в камине – Она поднимается, проходит мимо нас и делает свое дело. Тогда мы на какое-то время замираем, будто только сейчас заметили ее. Она возвращается в свой угол, и мы снова сидим к ней спиной.
Некоторые смельчаки находят в себе силы развернуть свое кресло и усесться к Ней лицом. Сомнительное удовольствие; правда, кое-кто находит и в этом свою прелесть… Некоторые, наоборот, уподобляются детям, упрямо отводящим взгляд от когда-то напугавшей их картинки в книге, и никогда не оглядываются на Нее даже через плечо. Но мы-то с вами, хозяева прекрасной светлой комнаты, в углу которой сидит Она – мы-то
Влад сидел, глядя в темное окно, но не видел ни леса, ни дороги, а только собственное отражение, будто в метро. Как ему бороться с этой женщиной? Надо ли с ней бороться? Задушить? Если бы он был склонен к суициду… Ему очень хочется закончить Гран-Грэма. Дождаться переводов. Дождаться фильма. Черт побери, ему есть ради чего жить, почему какая-то женщина должна менять его планы? Разумеется, проще всего уехать… исчезнуть. Умирая, она, может быть, вспомнит этого Гарольда… Всех, кого она привязала – и бросила… Хотя нет, никого она не вспомнит. До самой последней секунды, до окончательного освобождения от уз она будет заниматься собой, только собой. Поэтому никакой «показательной разлуки» не будет – унизительно, бесполезно, так малыш лезет на люстру, вооруженный намыленной веревкой, потому что ему, видите ли, не дают до полуночи играть на компьютере…
Значит, он будет терпеть ее рядом с собой. Всю жизнь – долгую, как он надеется.
Изменить Анжелу?
Проще утопить рыбу.
Утром он застал ее, пробирающуюся из спальни в ванную. Очень удачно застал – сонную, непричесанную, беззащитную. Влад встал на ее пути; она плотнее запахнула халат, посмотрела раздраженно и мутно:
– С добрым утречком… Не мог бы ты убраться с дороги?
– Такси будет через полчаса, – сказал он мягко. – Давай-ка быстренько мойся, собирайся, и я тебя провожу.
– То есть? – спросила Анжела после паузы.
– Я не хочу, чтобы ты жила у меня в доме, – объяснил Влад. – Я сам по себе, ты сама по себе, ты уже взрослая девочка… и так далее.
– Что, показательные выступления? – тихо спросила Анжела. – Демонстрация решимости? Ты сам прекрасно понимаешь, что выглядишь смешно. Хочешь напугать меня? Дешево. Я не ведусь на понты.
– Ты не поняла, – сказал Влад. – Никто не помешает тебе навестить меня, когда ты почувствуешь себя плохо. Пожалуйста, приходи, я, наверное, буду рад тебя видеть. Но жить в моем доме ты больше не будешь. До приезда такси осталось двадцать пять минут, и я не хотел бы отбирать у тебя драгоценное время.
Анжела смотрела на него исподлобья. Кажется, она все еще не верила.
Такси пришло минута в минуту; Влад вышел к водителю, извинился и попросил обождать четверть часа. Потом поднялся к Анжеле; она сидела посреди комнаты для гостей, разбросав по плечам влажные волосы, вызывающе домашняя, теплая, расхристанная.
– Четверть часа, – сказал Влад. – Помочь тебе собраться?
– Я не хочу никуда уезжать, – сказала Анжела почти весело.
– Это мой дом, – Влад раскрыл шкаф, вытащил с нижней полки Анжелину сумку. – Я пригласил тебя в гости, а теперь я прошу тебя оставить меня одного. Давай-ка скорее, иначе таксисту придется доплачивать из твоего кармана.
– Это похоже на сцену ревности, – сказала Анжела. – Из-за этого… из-за Никиты? Я пошутила.
– Собирайся, – повторил Влад.
– Я никуда не поеду.
– Ты поедешь. И всякий раз, когда узы придавят тебя, ты будешь являться сюда на поклон. Ты будешь ползать по крыльцу, как уже ползала когда-то. Я буду жалеть тебя и впускать в прихожую – на пять минут. И ты будешь уходить – до следующего раза… Вот как это будет.
Анжела оскалилась:
– Ты забыл сказать, что пока я буду ползать по крыльцу, ты будешь ползать по полу – с другой стороны двери. Ты не пробовал заколачивать гвозди затылком? Ощущение примерно такое же…