Долина совести
Шрифт:
Анжела дожевала лимон:
– Не врешь?
– Мне кажется, – сказал Влад, глядя в ее прищуренные глаза, – мне кажется, что те, кого ты бросила на смерть, являлись к тебе прошлой ночью. Ты их забыла, а теперь вспомнила. Потому тебе так хочется поверить в массовые убийства, которые я, по твоим словам, совершал. Так?
– Хреновый из тебя проповедник, – сказала Анжела. – Ты даже не догадался воззвать к моей совести. Ты забыл расплакаться о моей погубленной душе.
– Плевал я на твою душу, – искренне признался Влад. – Для меня куда важнее понять, что ты на самом деле знаешь об узах. Одинакова ли их природа – у тебя и у меня… Ну и потом, в самом конце, я спрошу
Влад выжидающе замолчал.
– Ничего ты не хочешь понять, – безнадежно сказала Анжела. – Ничего ты не хотел бы узнать. Это все слова, ты привык пользоваться словами, как богач привыкает пользоваться особыми сортами туалетной бумаги. И потом его не заставишь подтираться газетой. Так и ты…
– Зачем же ты завела этот разговор? – удивился Влад.
Анжела долго молчала.
– Как же я тебя ненавижу, – призналась она наконец.
Поднялась и ушла к себе.
«…Во всяком случае я вот как представляю себе этот механизм: узам подвержены в первую очередь те, кто обращает на меня внимание.
Знаешь, я ведь поступал когда-то в театральный институт… и там они все твердили, как дятлы: «вижу-слышу-понимаю». То есть когда человек на сцене, он должен видеть партнера и слышать его, а не делать вид, что видит и слышит. А в жизни все это получается само собой…
Так вот: тот, кто видит меня и слышит, кто общается со мной, слушает и воспринимает мои ответы, кому эти ответы нужны – тот привязывается со страшной силой.
Я много экспериментировал со своими напарниками, когда работал проводником. Говорливые были для меня настоящим бичом; один привязался уже через две недели! При том, что я избегал его… Но – тесное купе, случайные прикосновения, и он постоянно требовал, чтобы я говорил с ним, отвечал ему…
Мне тогда пришлось взять отпуск. Я знаю, что он меня искал; я тогда раз десять просыпался от страшного сна: захожу в купе, а там – он…
А идеальный у меня напарник был – молчаливый, хмурый, не видящий меня в упор. Он смотрел – и не видел, вот его в театральный точно не взяли бы… Я спокойно прокатался с ним несколько месяцев. Потом все равно пришлось расставаться, потому что, как известно, и капля по капле камень долбит. Ко мне и глухонемой привяжется, если постоянно будет где-то рядом».
Ночью Влад проснулся от того, что кто-то стоял под дверью его комнаты. Стоял тихо, не шевелясь, и Влад спросонья испугался до холодного пота, до дрожи, до слабости в коленках. Ему понадобилось минут пять, чтобы прийти в себя, а тот, что стоял под дверью, продолжал нести свою вахту, как часовой у ворот либо как кошка над мышиной щелью.
Он глянул на часы – десять минут четвертого.
– Это ты? – спросил Влад громко.
Длинный вздох был ответом.
Влад поднялся, накинул халат; взявшись за щеколду, он снова почувствовал приступ страха и был близок к тому, чтобы отказаться от задуманного и
Он отодвинул щеколду и приоткрыл дверь.
В коридоре стояла Анжела – в тех же джинсах и свитере, в которых была за ужином; кажется, в эту ночь она вообще не ложилась.
– Я не знала, – сказала она шепотом. – Я действительно не знала, что если переспать с мужиком, он привяжется… Я не знала, клянусь чем угодно. Тогда я не знала…
– Зайди, – сказал Влад.
На кровать он бросил плед. Включил настенную лампу; махнул рукой в сторону кресла, и Анжела села, обхватив руками плечи:
– Я не знала, слышишь? Если я не знала – почему я должна быть виноватой? Я же не специально хотела себе эти… узы. Зачем они мне… Я была бы себе спокойно медсестрой… Или даже учетчицей на пильне, – она нехорошо улыбнулась.
– Не все люди поддаются узам одинаково, – сказал Влад, усевшись напротив. – Некоторые более привязчивы… особенно неврастеники.
– Вот-вот, – подтвердила Анжела, еще крепче обнимая сама себя. – Он и был неврастеником… Он же явно был ненормальным. Ты знаешь, Влад, я его, наверное, любила. Как в книжках.
Итак, она поступила в медучилище, но не «через постель», как можно было бы предположить. Семь дней подряд она подкарауливала у порога директрису – пожилую дородную даму – и деликатно сопровождала ее до самого дома. Едва сдерживая слезы, Анжела рассказывала выдуманную историю своей матери – она-де умерла от неизлечимой болезни, и теперь Анжела хочет стать медсестрой, чтобы помогать страждущим, а потом поступить в медицинский институт, а потом научиться лечить все-все болезни. Милая провинциальная девочка в первый день тронула сердце директрисы, на второй и третий оказалась полезной при переноске тяжелой сумки с книгами, на четвертый недоела, на пятый и шестой начала раздражать…
На восьмой день Анжела исчезла, и директриса вздохнула с облегчением. Однако через несколько дней у нее необъяснимым образом испортилось настроение; вероятно, причиной тому были скачки атмосферного давления и перемена погоды. Подчиненные директрисы некоторое время были вынуждены переносить ее раздражение и депрессию – когда на горизонте пожилой женщины снова появилась плохо одетая, очень скромная, очень милая провинциальная девочка, и директриса – неожиданно для себя – обрадовалась ей, как заново найденной дочери.
Дальше все пошло как по маслу. Анжелу приняли на первый курс, восстановили документы (послав запрос в ее родной поселок), а по субботам девочка сделалась вхожа в директрисин дом – ее приглашали на чай почти каждую неделю. И себе, и другим директриса объясняла привязанность к Анжеле добрыми человеческими чувствами: сирота, чистая девочка, благородное сердечко, решившее посвятить себя служению медицине… Угощая Анжелу бубликами, черствая и жесткая директриса ощущала в своей массивной груди теплые волны великодушия и доброты. Наивысшим аккордом в симфонии ее милосердия было то, что она сняла для Анжелы угол – чтобы девочка, лишенная средств, не платила за общежитие…
На Анжелином курсе было двадцать девчонок и один парень. Его звали Саня, он происходил из хорошей небедной семьи и оказался в училище потому только, что не удалось с первого раза поступить в мединститут. Девчонки, в основном провинциальные, оценили завидного жениха и устроили между собой соревнование – кто быстрее его «охомутает».
Анжела не участвовала в гонке за однокурсником; невзрачная Санина фигура не прельщала ее, своим женихом она видела парня покрасивее. Тем не менее Саня, оставив увивающихся вокруг него девиц, взялся робко и очень красиво ухаживать за Анжелой.