Долгое дело

Родионов Станислав Васильевич

— Это потому, что я попроще.

— Как?

— Я примитивнее Рябинина.

Зональный прокурор почти страдальчески поморщился, словно не рассчитал и сунул руку в слишком горячую воду. Но лицо тут же разгладилось, — вода могла и остыть:

— Он даже обликом не соответствует.

— Не соответствует… чему?

— Возьмите вашу Демидову — это следователь. Боевая, энергичная, ухватистая…

— У вас требования к следователю, как к гончей.

— А что тут обидного? Следователь идёт по следу.

— Рябинин не только ходит по следам.

— Не знаю, где он ещё ходит, но специальность

не наложила на него отпечатка.

— Может быть, это и хорошо?

— Нет, не хорошо. Значит, он не проникся своей профессией.

— А я не люблю тех, кто ограничен своей профессией, — сказал Беспалов шепеляво и картаво, потому что двигал подбородок туда-сюда.

— Я говорю не про ограниченность, а про отпечаток профессии.

— А я думаю, — упрямо прошамкал Юрий Артемьевич, — что на личность профессия отпечатка не накладывает. Личность сильнее и выше. Вот на посредственность профессия сразу кладёт свою яркую и несмываемую печать.

— Да бросьте вы шатать лицо! — не вытерпел зональный прокурор.

— Извините, — смутился Беспалов, сбрасывая руки на колени.

Васин сокрушённо вздохнул, переключаясь взглядом на свои бумаги. Он пошевелился в кресле, как бы решая, за что приняться: поправил клетчатый галстук, перевернул страничку календаря, изучил её и придвинул к себе толстую папку. Видимо, беседа кончилась. Беспалову нужно встать, попрощаться и уйти. Но он сидел, наливаясь угрюмостью.

— А я тоже не похож на районного прокурора. Плохо?

— На кого же вы похожи? — Васин поднял глаза, которые ещё не начали читать.

— На того, кем работал до тридцати лет, — на токаря.

— Значит, вы тоже личность, — усмехнулся Васин. — Эх, Юрий Артемьевич… Уж если пришли защищать свой кадр, то хотя бы говорили о нём как о работнике.

— Работник он прекрасный. Ни доследований, ни оправданных.

— Волокитчик. Калязинское дело тому пример.

— Он не волокитит, а слишком глубоко вникает.

— Вот видите, слишком. А ведь есть дела, не стоящие выеденного яйца.

— Андрей Дмитриевич, тут некоторый парадокс. Сложность дела зависит от следователя. Если он вник глубоко, то дело оказалось сложным. Если сбил верхушки, то оно простое.

— А кому нужно его глубокое вникание?

— Никому…

— Именно.

— Только государству, — добавил Беспалов.

Васин присмотрелся к собеседнику с новым, прилившим интересом. Кто он, этот токарь-прокурор? Чего он хочет — защитить подчинённого или снять с себя возможную ответственность? Параметры параметрами, а чужая душа — потёмки. И неожиданная мысль отторгла остатки его расположения к Беспалову… Мысль странная, как и всё неожиданное. С Рябининым зональный прокурор несовместим, а всё несовместимое — враждебное. С Рябининым он всегда напряжён и к чему-то готов. А вот такой правильный, тихий и упрямый человек, вроде Беспалова, которого считаешь единомышленником, может ударить исподтишка.

— Товарищ Беспалов, эти поруки Рябинин с вами согласовал?

— Да, как и положено по закону.

— Вы согласились?

— Да.

— Тогда всё ясно.

— Что ясно?

— У кого печать, тому и отвечать.

Из

дневника следователя (на отдельном листке).

Лишись я кого-нибудь из близких, мне бы здесь от души посочувствовали. Заболей я тяжёлой болезнью, они бы сделали всё, чтобы вылечить. Сгори моя квартира, они бы пришли её ремонтировать. Потеряй я зарплату, они бы её мне собрали… Почему же сейчас все глухи, словно у меня не беда? Почему никто не спешит мне на помощь? Неужели только потому, что моя беда не совсем личная, а связана с моей работой и как бы социальная? Тогда самая популярная глухота — социальная. Социальная!

Добровольная исповедь.

Я люблю сыграть в карты с солидными людьми, задать приём, путешествовать… Я люблю молчаливых и рукастых мужчин, крепкие и ароматные напитки, дурманные табаки, острые приправы, пронзительную музыку, яркие краски, импортные вещи… Порочная я, да? А с кем вы меня сравниваете — с ткачихой? Вот если бы ткачиха имела мои возможности, а она бы пошлёпала к станку, тогда я бы первая сказала: святая женщина. Вернее — святая дура.

Лида сразу же позвонила Вадиму. Потом он дважды звонил ей. Потом случайно позвонил Гостинщиков. Потом позвонил Сергей. А потом она села к окну…

Потух в открестных домах свет. Фары запоздалых машин отполосовали стены бегущими тенями. Последний трамвай увёз с заквартального проспекта последний грозовой сполох. Какой-то зелёный круг, долго дрожавший за крышей ближнего дома, поголубел и растаял. Двор, как тёмная яма, как чёрное и подслеповатое чудовище с глазами-лампочками у подъездов, привалился своей спиной к оконному стеклу. Теперь Лида жила только звуками, редкими и какими-то затерянными в этой осенней ночи…

Там, на заквартальном проспекте, отгремел бессонный грузовик. Неуверенно — ещё на научились — прошумели во дворе подросшие за лето берёзки… Человек прошёл и хлопнул дверью — подгулял, с работы или просто так, опоздал? Где-то и что-то упало — в ночи всё падает. Где-то и что-то вздохнуло — в ночи всегда вздыхает, а может, это вздыхает сама ночь… Вода стучит по железу карниза… Крупные капли бьют в стекло, плющатся и сбегают вниз разветвлённо и быстро, как молнии. Крупные капли бьют в стекло и попадают ей на глаза. Как же они его пробивают?.. Это же против законов физики. Но глаза мокрые…

Господи, что с ним? Где он? Серёжа, что с тобой и где ты?..

Она сжала ладонями голову и закачалась, издавая бессмысленный и протяжный звук, который лёг на эту непроглядную ночь бедой. Она не плакала, не пела и не кричала — она стонала, как это умеет русская баба, и в этом кладбищенском стоне были и слезу, и песни, и крик. Сколько — час, два?

Наверху что-то стукнуло. Она умолкла, как спугнутая птица. Разбудила соседа… Но сосед пустил на кухне воду. Хлопнула дверь парадной, второй… На заквартальном проспекте уже стоял неокрепший шумок. Казалось бы только что потухшие окна загорелись вновь. Неужели люди уже выспались? Неужели утро? И тогда она увидела, что мокрый и плотный воздух за стеклом побелел как бумага.