Долгое дело
Шрифт:
Петельников тяжело встал и пошёл по коридору к выходу. Глаза, теперь не искавшие никаких дверей, спокойно ослабели. Поэтому идущую навстречу женщину принял без удивления, тем более что она ничем не походила на сову — на оперную певицу она походила, забежавшую в поликлинику сдать анализы. Женщина глянула на него рассеянно, не признавая. Инспектор счёл это невежливостью.
— К какому врачу номерок, Аделаида Сергеевна?
— О, какая встреча!
— К невропатологу или к этому… к уху-носу?
До служебной двери было метров десять — она всё поняла.
— Нет
— Почему ж не через главный вход?
— Гражданин Петельников, а какая статья уголовного кодекса обязывает ходить через главный вход?
— Все статьи уголовного кодекса обязывают ходить только прямыми путями.
— А знаете, вы остроумнее Рябинина.
Они оттеснились в сторонку, к окну, и теперь стояли, как хорошие знакомые, беседовавшие о болезнях.
— Аделаида Сергеевна, вы любите читать детективы?
— Обожаю.
— При помощи чего, по-вашему, авторы закручивают сюжет?
— Делают преступника умным.
— Наоборот, делают следователя глупым.
— Вы про Рябинина?
— Нет, я про себя.
— Хотите сказать, что если бы знали про эту дверь, то наш с вами детектив давно бы кончился? А между прочим, через эту дверь я ходила сейчас к Рябинину. Не верите?
— Очень даже верю.
— Но его нет, и никто не знает, когда он будет.
— На Рябинина совершено покушение.
— О!
— В него стреляли из-за угла.
— Надеюсь, не попали?
— Промахнулись.
— Кто же стрелял?
— Кто стреляет из-за угла? Какая-то дрянь, — внушительно сказал инспектор.
— Промахнулись, а он не вышел на работу… Испугался сильно?
— Эта дрянь стреляла на людной улице, собралась толпа, свидетели, протоколы… Вот сегодня и разбираются. А завтра приходите, он будет, убеждённо соврал инспектор.
— Будет ли? — усмехнулась Калязина.
— Я вам не сказал, что стреляли холостым патроном. Так сказать, пустой номер.
Они друг другу улыбались. Петельников открыто, поскольку разговор шёл откровенный. Она с нестерпимой любезностью, сквозь которую, как сквозь неплотную занавеску, совиным взглядом зыркало желание узнать, что сталось с Рябининым.
— Какой же смысл хлопать пустым патроном?
— Та дрянь хотела Рябинина запугать.
— А вы её поймаете?
— Вот я и хожу тут…
— Да, вы остроумнее Рябинина, — окончательно решила она, так и не отведя глаз, не моргнув и не покраснев. — Извините, я заболталась, а работа ждёт. Сейчас принесу стульчик.
— Зачем?
— Для вашего товарища, который будет сидеть у этой двери…
Из дневника следователя (на отдельном листке).
Человек устроен сложно и тонко. И выпущен в мир, где всё устроено просто и грубо.
Добровольная исповедь.
Петельников запугивал намёками. Если пугаться, то не надо
Юристы убеждены, что преступник — трус. Чтобы пойти на преступление, нужно перешагнуть через мораль толпы, не бояться наказания. На это не каждый пойдёт, — тут без смелости ничего не выйдет. Рассудите сами: неужели стоять у станка требуется смелости больше, чем залезть в квартиру? Неужели ходить на службу нужна смелость, а забраться в чужой карман не нужна? А залезть в магазин, где и сторож с ружьём, и сигнализация? А напасть на человека, который, может быть, сильнее его в два раза? Нет, преступник смел.
Так и вижу рябининскую улыбочку, который тут бы мне добавил: «Но подл».
Антимонин не любил уголовных дел, требующих оперативности, а говоря проще, спешки, разъездов и той суматохи, которая пыльным столбом крутится вокруг так называемых актуальных дел. Его привлекали дела солидные, долгие, многотомные, с отсрочками, со множеством экспертиз, — дела, которые звались «хозяйственными». У него и теперь было подобное дело — вот подшил пятый том. И вдруг вчерашний звонок начальника следственного отдела. Включиться в проверку заявления о взятке. Кто-то говорил, что Рябинин с закидонами. Кто-то говорил, что толковый. Кто-то говорил, что зануда. А кто-то, вроде бы Беспалов, говорил, что из Рябинина вышел бы хороший старший следователь. Впрочем, ему начхать: доложит заместителю прокурора города и спихнёт кому-то из коллег.
В дверь постучали.
— Не принимаю! — крикнул Антимонин.
Свои не стучат, никого не вызывал, а для посторонних нет времени. Но всё-таки вошли, тихо и пугливо, как входят кошки, неуверенные в реакции хозяина. Маленькая женщина в мягкой шерстяной кофточке. Таких женщин Антимонин определял за версту. Жалобщица, хлопочет за мужа.
— Вам кого? — спросил Антимонин тем отстраняющим тоном, который не оставляет никакой надежды на разговор.
— Старшего следователя Антимонина…
— Да, я.
— Хочу узнать о муже…
— В приёмную, гражданка, в приёмную.
Антимонин не любил людей, которые шли жаловаться, считая их сутягами и склочниками.
— Вчера вы были вежливее…
— Вчера?
— Да, у меня на квартире.
Антимонин блеснул очками в модной почти квадратной оправе — он слегка откидывал голову, отчего стёкла иногда сверкали коротким лучом. Перед ним стояла невзрачная девушка в какой-то странной, дрожащей позе. Он её видит впервые. Шантажистка? Это любопытно.
— Так вы утверждаете, что вчера я был у вас? — улыбнулся Антимонин, показывая золотые зубы.
— Я жена Рябинина.
— О, извините, не узнал.
Боже, да он её дома и не видел. Что в нём блестит? Он же не в мундире. Нужно было дождаться Вадима. Боже, с чего начинать, что говорить, чтобы не сделать Сергею хуже? Этот блёсткий человек вчера писал протокол и считал деньги…
— Да вы садитесь. Чем могу служить?
— Я хочу сделать официальное заявление.
— Пожалуйста, слушаю вас.