Долгое дело
Шрифт:
Рябинин напряг высохшую память… Что мелькнуло, когда уходил он с допроса? Простое и главное. Про людей, про горе… И опять промелькнуло, пытаясь исчезнуть, но теперь его память, занятая только собой, удержала мысль: как мы любим людей, когда нам плохо. Она промелькнула, она. Но при чём тут космос, который и помог схватить эту мысль? Люди, космос и любовь. А ведь так всё просто…
Сколько нулей в малости того числа, которое говорит о случайности образования нашей земли? Сколько нулей в малости того числа, которое определяет случайность зарождения жизни? Сколько нулей в малости числа, которое высчитало случайность появления именно разумного человека? А случайность появления именно тебя? Именно твоих близких?
Рябинин знал, что когда-нибудь он догадается, когда-нибудь за столом будет читать, писать, думать — и догадается. Но он догадался тут, у холодного окна, в кабинете дежурного прокурора, подозреваемый в получении взятки. А ведь как всё просто…
Люди сбились на маленькой планетке. До них нет дела никому — ни космосу, ни звёздам, ни пульсарам с квазарами, ни богу. Сами по себе и сами для себя. Никому не нужны, поэтому в существовании человечества нет никакого смысла. Всё человечество, целиком, вкупе, смысла своей жизни общей не имеет. Но есть смысл в жизни каждого отдельного человека, и поэтому есть смысл в жизни всего человечества.
Да уже рассвело. Ночная темь, дымные тучи и стонущий дождь — всё это превратилось в светлый туман. В нём слепо таяли тёмные фигурки людей, его современников. Да уже день…
В дверях грузно стоял Васин, присматриваясь к следователю.
— Здравствуйте, Сергей Георгиевич. Как провели ночь?
— Спал, Андрей Дмитриевич.
— Заместитель прокурора города занят. Придётся обождать.
— Уж если я прождал его ночь…
— А почему вы улыбаетесь?
— Потому что вы пришли.
— Вроде бы я вам не родственник.
— Вы мне человек.
Из дневника следователя (на отдельном листке).
Нет смысла в существовании человечества, но есть смысл в существовании каждого человека — для человечества.
Добровольная исповедь.
Тому, кто рассуждает о любви к человеку, я посоветовала бы завести собаку. Вы не представляете, как их не любят. Когда иду с Роем гулять, я не боюсь, что он кого-нибудь порвёт, а боюсь, как бы его не порвали вместе со мной. У моей соседки сын шпана задворная, дочка внуков ей таскает неизвестно откуда… Думаете, этой соседке мешает жить её семейка? Нет, ей мешает жить моя собака.
Скажи мне, любишь ли ты собак, и я скажу, любишь ли ты людей. Я очень люблю своего Роюшку. Знаете за что? Он совсем не похож на людей.
Васин иногда покидал взглядом бумаги и бездумно упирался в настольный календарь. Поймав себя на этом занятии в очередной раз, он чуть-чуть сдвинул папку, как бы отрешаясь от работы, и попытался взять в толк, что же его беспокоит. Вряд ли Рябинин, просидевший ночь в кабинете, — на дежурствах не привыкать. Его не задержали, а лишь попросили дождаться утра, хотя есть веские основания решить вопрос прямо и официально. Тут закон не нарушен. Тогда что и где свербит? Может быть, этот козлолицый учёный выбил из колеи? Но бывали посетители и поопасней, и поскандальней, и посолидней. Скорее всего, он не выспался — пришёл домой около трёх.
Васин достал из ящика стола баночку с витаминами, взял две жёлтенькие горошины, бросил в рот и запил минеральной водой.
Мысль, вернувшаяся
Неужели его беспокойство шло от таких пустяков, которые интересны лишь тем, что долго не вспоминались?
В этой взятке Васин не сомневался, хотя и делал вид, что кое-какие сомнения есть. Спроси любого мальчишку: кто такой следователь? И он без запинки ответит, что это человек, который сомневается. Все смотрят детективные фильмы. Но Васин не сомневался, и убедили его не столько железные доказательства, сколько поведение Рябинина. Его подозревают во взятке, а он усмехается, спорит, молчит — и ни капли возмущения. Другой бы лбом проломил стол, доказывая…
— Разрешите войти? — спросил крупный, но стройный мужчина голосом, который ничуть не сомневался, что войти ему разрешат.
— Да-да, — отозвался Васин вдруг устало, хотя день ещё только начинался.
— Старший инспектор уголовного розыска капитан Петельников.
— А-а, слышал…
— Надеюсь, хорошее?
— Говорят, смелый и сильный оперативник.
— Какое там… Вот в Монреале в прошлом веке служил полицейский Луи Сир, который однажды принёс под мышками в участок двух хулиганов. А я только одного могу принести.
— Садись, капитан.
Инспектор сел, расстегнул пиджак, закинул ногу за ногу и положил на колено свою несравненную папку, иссечённую молниями.
— Ну, что у тебя, капитан?
— У меня к тебе дело, — невозмутимо поделился инспектор, как с приятелем.
Васин легонько вскинулся, но тут же подавил всякий намёк на удивлённое раздражение:
— Слушаю вас, капитан.
— Дело к вам личное, — вдруг замялся инспектор.
— Касается вас? — чуть не улыбнулся Васин, предвкушая расплату.
— Нет, вас.
— Не понял.
— Точнее, вашей жены.
Лицо зонального прокурора последовательно и быстро начало терять себя: во взгляде растаяла пронзительная учёность, ослабела жёсткая дуга подбородка и на щёки легла влажная растерянность. Он молчал, боясь с инспектором заговорить, — ведь знал, что рано или поздно что-нибудь случится, потому что жизнь его жены, директора магазина, зависит не только от личной честности. Ведь чувствовал…
— А что моя жена? — спросил Васин, искажая лицо улыбкой.