Дочери богини Воды

Шурухина Мария

Брат? У нее был брат. Пока она не убила его. Собственными руками.

Роанна попыталась сказать это вслух, но вышло лишь мычание и всхлипы.

— Тише, девочка, тише. — Она почувствовала, как ее осторожно подняли и понесли. — Совсем обессилила… Вычерпать всю магию до капли — нельзя же так! Такой погром в древне учудила! Вот только обуздать силу не сумела… Оно и понятно — кто такое с тобой сотворил? Голову бы оторвал собственными зубами, только они уроды, поди, уже и так на пути в Пустыню…

Человек

говорил и говорил, ласково, монотонно, усыпляюще. Роанна знала этот бархатный воркующий голос, но кому он принадлежит, вспомнить так не смогла.

И вскоре ей стало совершенно безразлично, куда это человек ее несет и зачем.

Глава 32. Начало конца

— Как ты попал в амбар? — первое, что спросила хозяйка, после того, как Кален открыл глаза, а комната перестала раскачиваться и уплывать в разные стороны.

— Я как бы… не п-помню, госпожа.

Не рассказывать же ей, что уже около недели он слышит странный зов по ночам — тоненький, тревожащий душу голос, который заставляет его судорожно метаться по всей усадьбе. Голос умоляет Калена поспешить. А куда спешить, к кому — он не знает. Знает лишь, что отказаться никак нельзя — в него верят, его ждут. А еще от этого голоса ему становится не по себе, хочется опуститься на четвереньки, втянуть носом воздух и завыть.

— Не помнишь, значит, — пробурчала хозяйка, что-то размешивая в дымящейся кружке. Пахло вкусно. — Ты камень носишь?

Кален пощупал рубашку на груди — скользкий холодный камень никуда не делся.

— Ношу, госпожа.

— Тем более странно, — поморщилась она. Добавила к напитку ложку тягучего янтаря из маленькой баночки, размешала, протянула кружку Калену. — Пей.

Вкус напитка оказался кисло-сладким и терпким: клюква, имбирь, душистый мед, иван-чай и эта трава, как же она называется… зверобой!

Питье ему понравилось.

— А как бы… что случилось, госпожа? — вкрадчиво поинтересовался Кален.

— Ничего особенного, — проворчала она слишком наигранно, будто старалась побыстрее избавиться от него. — Ты пришел в амбар, потянул не тот мешок, мешки рухнули на тебя. К счастью, ничего себе не сломал, но сотрясение заработал. А так — совершенно ничего интересного.

Кален поник, уставившись в кружку. Госпожа говорит отрывисто, словно в чем- то его обвиняет. Вид у нее уставший — даже морщины в углах глаз прорезались, уголки рта опустились, взгляд потух. Волосы, обычно уложенные в аккуратный пучок, сейчас распущенны и небрежно переброшены через плечо.

— Огар-ла о тебе спрашивал, говорит, вдвоем на кухне веселее было, да и работа быстрее шла.

Спрашивал, надо же. Кален помнит: терку и морковку, гору грязной посуды и раковину, щетку, тряпку и заляпанный жиром пол на кухне, который

ему предстояло каждый день оттирать.

— И Зарий интересовался. Просил передать, что Мелисса без тебя скучает.

Нравоучения Зария он вспоминал всякий раз, когда садился. С последнего падения ушибленный копчик до сих пор болел. А маленькой норовистой серой кобылке только лучше без него: стой, жуй сено, никто на тебя не карабкается, бегать не заставляет.

— А еще Салька, Ману и Баль приходили. Они, кажется, на тебя поспорили: вспомнишь, как в амбар попал или нет.

Сумасбродная троица. Поспорили они. Кто бы сомневался! Снова за свое. Теперь и вовсе его неудачником обзывать станут…

— Марта тоже заходила, — продолжала хозяйка, видя, что Кален не отвечает. — Мед принесла, в сотах. В нем, говорит, все витамины. Она у нас знатная пасечница.

Марта — вредная старуха. То листья Кален сгреб не так, то камин разжег не по правилам, то воды не в том ведре принес. Ей сложно угодить. А меда ему не пожалела… Мед в сотах — его любимое лакомство. Откуда узнала, интересно?

— Чего молчишь-то? — не выдержала госпожа. — Ишь, нахохлился, словно сыч! Что не так?

— Все так, — тихо промолвил Кален. — Просто…

— Что — просто?

— Все здесь… как бы… не любят меня. Чужой я здесь.

Тонкие брови хозяйки выгнулись дугой. Губы вытянулись в трубочку, затем сжались, неуклонно поползли вверх. Она не выдержала и расхохоталась.

— Ты даже не представляешь, — смеясь, выговорила она, — насколько ошибаешься, Кален. Нет, ты здесь не чужой. Ты — свой. Свой, среди своих.

Настала очередь густым бровям Калена поползли вверх.

— Отлежись еще денек, и я все тебе объясню.

***

В этот раз комната была унылая и мрачная. По углам вольготно расположилась паутина, окна давно не мыли, кровать застелена покрывалом в коричневых пятнах.

Прошло четыре дня с того вечера, когда Терри метал ножи. И все эти дни он не переставал утверждать, будто понятия не имеет, как так вышло. Он поставил Гведолин возле стены в качестве живой мишени? Да, помнит. Но совершенно не представляет, как допустил подобное. Тогда это казалось ему правильным, не возникало и мысли о том, что он может ошибаться.

Терри сделался почти прежним, таким, каким Гведолин знала его, когда они только познакомились. Он смеялся и шутил, рассказывал о дальних странах и удивительных изобретениях, он даже снова взялся обучать ее географии, письму, арифметике и этике.

Вот только деньгами больше не сорил, постоялые дворы выбирал поменьше, а комнаты — поскромнее.

Он часто извинялся, особенно за ту ужасную выходку с ножами. Однако не переставал пропадать куда-то по вечерам. Ненадолго — на свечу или две. Возвращался трезвый, сразу ложился спать.