Дочери богини Воды

Шурухина Мария

Терри, пожав плечами, приступил к поглощению манного пудинга с киселем.

Меж тем, в зале трактира началось всеобщее воодушевление. Столы, стоявшие посередине, принялись оттаскивать и совмещать со столами, стоявшими возле стены. Посетители слабо роптали, но пересаживались без крика или скандала. К столу, где они сидели вместе мужчиной и женщиной, присоединили еще два — справа и слева, получив, таким образом, один общий длинный стол. Некоторые гости, закончив трапезу, заняли нишу возле входа, сгрудились около стойки с напитками, не собираясь расходиться.

— Что

они делают? — поинтересовалась Гведолин. Ягоды были вкусные, разваренные, и уходить, медленно с наслаждением не сжевав их все, не хотелось.

— Освобождают проход, — вместо Терри ответил мужчина, сидящий справа и деликатно пытающийся вытрясти из бороды хлебные крошки. — Ножи будут метать. Обычное дело, устраивают, как правило, пару раз в неделю. Мы с супругой, — он кивнул на даму с байтом, сидящую напротив, частенько ужинаем здесь, когда возвращаемся от родителей из деревни. Любопытное зрелище, стоит остаться, взглянуть. Не пожалеете.

Гведолин обменялась с Терри взглядами. Тот, доедая густой вишневый кисель, снова молча пожал плечами — мол, оставайся, если хочешь, я не против.

Среди зрителей то и дело раздавались жидкие хлопки. Спустя некоторое время, хлопки перешли в бурные аплодисменты.

— Подбадривают, — бородатый вольготно откинулся на спинку лавки. — Сейчас начнется.

И впрямь началось. В центр зала вышел невысокий господин в черном приталенном сюртуке, отделанным золотым позументом. Театральным жестом лихо огладил маленькие усы, изящно выбритые над тонкими губами. Ему навстречу выпорхнула молоденькая девушка, похоже, ровесница Гведолин. Ее стан был обтянут черной кофтой с золотым воротником под стать мужчине, вместо юбки — черные штаны прямого покроя. Бродячие артистки частенько надевали штаны ради исполнения трюков, и этим разномастную публику было уже не удивить. Волосы девушки были крепко скручены в пучок на затылке, а лицо выделялось неестественной яркостью, подкрашенное красками для грима.

— Ах, Жаном, какой мужчина! — жена бородача нежно потрепала алый шарфик-бант, поднесла пальцы к губам, замерла, словно не решаясь подарить артисту воздушный поцелуй.

— Приветствую, отважные господа, — мужчина в черном поклонился в одну сторону, — а так же, прекрасные леди, — поклонился в другую. — Сегодня ваш скромный слуга Жаном, — тут он поклонился еще раз, — вместе с очаровательной Эль продемонстрируют чудеса ловкости, меткости и поразительного бесстрашия! Убедительная просьба — как можно скорее доесть свой ужин, ибо вы имеете все шансы подавиться от волнения!

В зале засмеялись.

— Итак, мы начинаем.

Гведолин только сейчас обратила внимание, что деревянная стена трактира, к которой повернулся усатый артист, была сплошь усеяна зарубинами. Видимо, еженедельное представление приносило неплохой доход и стену не жалели.

Молниеносным движением Жаном сбросил сюртук, оставшись в тонкой кофте, облегающей рельефную мускулатуру. К тому же он оказался тесно опоясан кожаными ножнами с вложенными ножами различного размера.

Гведолин начала считать — пятнадцать, кажется. Но со счета сбилась.

Среди женской половины зала пронеслись восхищенные шепотки.

Жаном метал ножи уверенно. Легко. И даже небрежно, словно выполнял привычную рутинную работу. Вот он плавным кошачьим движением выудил нож, грациозно замахнулся, замер, прислушиваясь к восторженным вздохам женщин и завистливым хмыканьям мужчин. Сделал едва заметное движение вперед — мгновение и очередной нож воткнулся в стену.

Избавившись от всех ножей на поясе, артист вдруг резко наклонился, перекувыркнулся, тут же достал узкий клинок из голенища сапога и, не целясь, выбросил в стену. Тоже самое он проделал с голенищем второго сапога, отправляя в полет второй клинок.

Все это время хорошенькая Эль стояла в стороне, но когда у Жанома закончились ножи, и он принялся ощупывать себя, притворно схватившись за пуговицы у ворота на рубашке, словно намереваясь снять и ее, чем вызвал волну восхищенных вздохов у женщин, помощница, обратившись к зрителям, приложила пальчик к напомаженным губам:

— Тсс… Тихо! — Публика затихла. — Уважаемые гости этого чудесного трактира, обратите внимание на стену. Вы видите на ней все ножи, что были у Жанома?

— Все!

Эль обвела рукой зал — зрители замолчали. Спросила:

— Жаном ни разу ни промахнулся?

— Ни разу!

Кажется, жена бородача, сидевшая рядом, кричала громче всех.

Помощница спросила снова:

— Вам кажется, будто ножи расположены на стене как попало?

— Да!

— Нет!

— Не знаем!

Эль улыбнулась.

— Тогда предлагаю убедиться в обратном.

С улыбкой, не сходящей с лица, она подошла к стене, вытащила из кармана черный уголек и быстро начала рисовать прямые линии — от клинка до клинка. Там, где было высоко, вставала на табуретку. Зрители подбадривали Эль хлопками, редким свистом и меньше, чем через огарок, на стене образовался… тюльпан.

Да, определенно, это был тюльпан. С остроконечными зубчиками и нахохлившимся листом.

— В прошлый раз была роза, — доверительно сказала Гведолин жена бородача. — Какая все-таки прелесть этот Жаном! Ах, не смотри на меня так, Рамис, — своего мужа она одарила слегка нахмуренным взглядом, — всего лишь восхищение талантом, не более.

Зрители, недоуменно восклицая, снова разразились аплодисментами и последующим репликами:

— Как он это сделал?

— Нужно долго тренироваться…

— С рождения при ножах, не иначе!

Эль, жестом фокусника — словно из ниоткуда, достала шляпу с длинным рыжим пером и принялась обходить столы, любезно протягивая головной убор зрителям.

Гведолин видела, как в шляпу сыпалась монеты, в основном, медяки, но несколько раз перепадали и золотые тори.

Обойдя полный круг, помощница водрузила шляпу на стойку трактирщика. Тем временем Жаном успел вытащить из стены все ножи. Теперь на дереве красовался лишь вычерченный углем тюльпан.