Дочь викинга

Крён Юлия

– Ты все-таки хочешь помыться, – сказала Руна.

«Ты все-таки хочешь жить», – подумала она.

С тех пор северянка каждое утро приносила пленнику ведро с водой для умывания.

Жить рядом с Таурином было непросто, но гораздо больше Руну беспокоили мысли о Тире. Каждый день она ходила на берег и искала его следы, но камень, у которого Тир раньше всегда сидел, и кострище оставались холодными. Норманн исчез. Со временем у Руны появилась надежда на то, что Тир больше не вернется, удовлетворившись содеянным.

Северянка знала, что не следует связывать эти два события, но никак не могла

отделаться от ощущения, будто заключила сделку, обменяв Таурина на Тира. И этой сделкой она была довольна.

Гизелу же не утешало то, что Тира больше нет рядом. В первые дни она сидела, не двигаясь с места, окаменев от пережитого. Потом много плакала. Теперь же принцесса страдала без слез. Руна беспомощно взирала на нее. Она знала, что должна утешить подругу, но не испытывала сострадания к ней. Да, за то, что Тир совершил с Гизелой, нужно было винить, ругать и проклинать его. Но всякий раз, глядя на принцессу, Руна спрашивала себя, как эта девушка могла быть такой легковерной, откуда в ней столько доброты? Не ее вина в том, что она родилась нежной принцессой, что выросла под чутким присмотром других, но она виновата в том, что не поняла простого закона: «Либо ты, либо они. Либо ты их, либо они тебя».

Впрочем, Руна сама не могла убить Таурина. Как же она могла упрекать Гизелу в том, в чем сама была виновата?

В один из дней припасы на зиму закончились и северянка решила отправиться на охоту. Это означало, что Таурину придется остаться с Гизелой. Вначале Руна волновалась – передала принцессе нож, потуже затянула путы Таурина. Уйти во второй раз ей было гораздо легче, а уж в третий необходимость обернулась удовольствием. Руна с наслаждением гуляла по лесу, позволяя ветру развеивать дурные мысли о Гизеле и Таурине.

Принцесса никогда не рассказывала, что происходило за время ее отсутствия, но Руна подозревала, что Таурин насмехался над Гизелой. Однажды, когда северянка вернулась, ее подруга плакала, а Таурин довольно улыбался, радуясь чужому горю. В тот вечер принцесса отказалась от ужина. Руна не стала расспрашивать пленника о том, что случилось, но именно тогда в ее душу впервые закрались подозрения о том, что Таурин не менее зол, чем Тир.

Впрочем, она все еще колебалась. Каждую ночь Таурину снились кошмары. По его телу пробегала судорога, пленник метался во сне, насколько ему позволяли веревки. Он вопил, иногда даже плакал – точно так же, как и Гизела. Однажды он принялся что-то бормотать, но Руна не смогла разобрать его слов. Она видела капельки пота у него на лбу и слезы на щеках. Днем Таурин смотрел прямо перед собой и молчал. Но разве злого человека могут преследовать кошмары?

То ли из-за его присутствия в доме, то ли из-за его кошмаров Руне и самой не спалось. По ночам она часто вставала с лежанки, садилась поближе к очагу, рассматривала спящего Таурина и думала о нем. На самом деле она знала только его имя, а еще то, что Поппа поручила ему убить Гизелу. Но северянке было неизвестно, ни сколько ему лет, ни что же он такое пережил, из-за чего его сон полон страха. Наверное, с ним приключилось что-то ужасное, как, в сущности, со всеми ними, решила она.

Однажды ночью Руна в очередной раз проснулась от стона Таурина. Его лицо исказила болезненная гримаса,

и девушка не смогла этого вынести. Подойдя к пленнику, она тряхнула его за плечо. Таурин сонно помотал головой, еще не придя в себя от ночного кошмара, но затем к нему вернулась былая ненависть. Он отшатнулся в ярости.

– Я убью тебя! – прошипел франк. – Твой народ повинен во всех несчастьях.

Руна отпрянула. Она не хотела этого слышать – да и сам Таурин больше не желал говорить с ней.

Но несколькими днями позже ему приснился другой кошмар, и теперь на его лице отразилась уже не боль, а тоска. В нем не было ненависти и бессилия, лишь печаль. Пленник вновь заговорил во сне, но на этот раз Руна разобрала его слова, хотя в них и было мало смысла.

Таурин говорил о своей возлюбленной. О том, как ее повергли, бросили в грязь, как враги топтали ее тело. Он говорил, и речь его перемежалась всхлипами:

– Кони, к нам скачут кони… Да, эти всадники… Опасно… – Образы проносились перед его глазами, слова не поспевали за ними. – Смерть, смерть, всюду смерть… Флот Зигфрида… приближается… Ноябрь… Осада… И никто не помог, никто, никто, никто…

В его голосе было столько отчаяния! Выносить это было еще тяжелее, чем его ненависть. Руна подошла к нему, тряхнула за плечо, и Таурин вновь испуганно вздрогнул, просыпаясь. В его остекленевших глазах было уныние. Силы его духа не хватило даже на то, чтобы отстраниться.

Ладонь Руны лежала на его щеке.

– Твоя возлюбленная… твоя жена… она мертва? – спросила северянка.

– Моя жена? – удивленно переспросил Таурин. – Ты думаешь, я страдаю из-за женщины?

– А из-за чего же тогда? Кто она, твоя возлюбленная? Что было уничтожено? Кто попал в руки врагов?

– Не женщина, нет… – Таурин помолчал, а потом заговорил вновь, и в его словах слышалось благоговение, словно он читал священный текст: – Лежишь ты предо мною, воды Сены омывают тебя, ты, о столица богатого королевства франков, ты, город над городами. Ты, словно королева, затмеваешь всех своим сиянием. Все узнают тебя по твоей красоте. Счастлив остров, ведь ты украсила его собой. Река обнимает тебя, ее притоки ласкают стены твои…

Руна опустила ладонь. Ее удивили не его слова, а скорее тон: будто они могли говорить друг с другом, будто демоны прошлого отступили и не стремятся более терзать их плоть.

– Нет, я говорю не о женщине. – Франк опустил глаза. – Я говорю о Лютеции…

К утру Руна наконец заснула, а когда проснулась, солнце уже давно взошло. Таурин старался не смотреть ей в глаза. Она не знала, что пленник сейчас испытывает, ненависть или смущение, но ей не хотелось это выяснять. Лежанка Гизелы была пуста, и северянка вышла наружу, собираясь найти подругу.

Свежий ветерок остудил ее разгоряченное после сна лицо. Пару раз глубоко вздохнув, Руна почувствовала, как спадает напряжение у нее в груди. Правда, откуда оно взялось, она и сама не знала.

Только потом она увидела, что Гизела стоит неподалеку. Принцесса была необычайно бледна.

Руна подошла ближе к ней.

– Кто такая Лютеция? Или что это такое? – спросила она.

Гизела с недоумением посмотрела на подругу, удивленная этим вопросом:

– Так римляне называли раньше Париж.