Дочь викинга

Крён Юлия

Тир же рассказывал ей о Рагнареке.

Выдохнув, Руна обнажила нож. Ни к кому не подберешься так близко, как к человеку, которого хочешь убить. Противники стояли в центре деревушки, у колодца, и хотя тут было достаточно места для них обоих, северянке казалось, будто она очутилась на уступе скалы, где хватит места только для одного.

Она хотела бросить нож, но подавила в себе это желание. Нож был ее единственным оружием, его нельзя было терять. К тому же нож был намного короче меча, а значит, ей не удастся подобраться к Таурину настолько близко, чтобы ранить

его: он успеет попасть в нее раньше. Но у Руны было что ему противопоставить. Ловкость. И скорость движений.

Когда Таурин двинулся в ее сторону, Руне почудилось, будто в ее теле не осталось ни одной твердой косточки. Дождавшись, когда противник подойдет ближе и замахнется, она уклонилась от удара.

Тело Гизелы пропиталось ядом. Она ничего не могла поделать с Тиром, никак не могла защититься от него. Он сорвал с нее одежду. Или это была кожа?

– Глупенькая маленькая Идун, – пробормотал он, глядя на девушку. – Глупенькая маленькая франкская принцесса…

И вновь она не только услышала его слова, но и почувствовала их.

Тир говорил о злых духах, которые восстанут из мира мертвых, и Гизела слышала их шаги. Тир говорил о Хеймдале, сыне Одина, зазвонившем в колокол, чтобы предупредить богов, и у Гизелы голова раскалывалась от колокольного звона. Ей хотелось зажать уши ладонями, но руки все еще не слушались ее. Хеймдалю не удалось вовремя предупредить богов. Ничто не могло задержать Рагнарек. Поздно было кричать, жаловаться, сопротивляться. Каким же гладким и красивым было тела Тира, совсем не таким, как его лицо. И таким тяжелым… Не то что у Гизелы.

Руне удавалось уворачиваться от ударов противника. Она уклонялась вновь и вновь – пока Таурин не попал по ней. Правда, меч не отрубил ей голову и не вонзился в грудь, но рана на руке была довольно глубокой. Яркой молнией полыхнула боль.

Северянка смогла быстро прийти в себя. Нельзя было недооценивать скорость Таурина: ненависть придавала ему сил. Когда противник начал очередную атаку, кое-что пришло в голову Руне: сейчас, когда она ранена и истекает кровью, Таурин думает, будто она ослабела. Он думает, что уже победил. Именно это и может стать ее спасением.

Руна согнулась, словно боль заставила ее преклонить колени – Таурину должно было показаться, что вместе с кровью силы покинули ее.

Тело Гизелы онемело. Она не чувствовала биения своего сердца. Не чувствовала, как течет по ее жилам кровь. В ней не осталось больше сил.

Да и Тир устал, иначе почему он дышит так часто, словно тяжело работает?

– Не бывать миру, не бывать примирению! – кричал он. – Как ты могла подумать, что я стал другим человеком? Как ты могла поверить, что меня можно победить добром? Я воин, а воины убивают.

Тело Тира, казалось, готово было раздавить ее. Но может быть, если бы не его вес, ее крохотное тельце подхватил бы ветер и унес прочь, словно сухой лист, упавший с дерева. Ветер стонал вокруг. Стонал и Тир.

– В Валгалле шестьсот врат, и все

они открылись, выпуская воинов. Те воины сражались на поле боя, что звалось Вигрид. Сражались и умирали. Хеймдаль и Локи бились друг с другом, змей Мидгарда и Тор, волк Фенрир и Один. Победа их уподобилась поражению, тела их сожрало пламя, гнилое дерево Иггдрасиль вывернулось с корнем, и в конце концов все погибли.

«Я хочу выжить, – думала Руна. – Я хочу выжить!» Таурин занес меч над ее головой. Сейчас клинок раскроит ей череп, если ей не удастся уклониться.

И вдруг Руна поняла, что ради таких мгновений она и живет. И как только она могла подумать, что жить – значит строить корабль, ловить дичь или спасать принцессу франков? Нет, вот она, жизнь! Жить – значит убивать. Или быть убитой.

Девушка пригнулась, притворяясь побежденной. Она уже чувствовала холодное дыхание клинка на своей коже, когда откатилась в сторону, занесла руку и всадила нож Таурину в бедро.

Гизела уже не была обнажена: соскользнув с нее, Тир прикрыл ее одеждой. Кровь текла из ее тела, а его нежный голос доносился словно издалека.

– Мир, – говорил Тир, – мир был создан для того, чтобы погибнуть.

Таурин завопил от боли, в его глазах полыхнула ненависть. Он не отпустил меч, как надеялась Руна, но уже не так сильно сжимал рукоять.

Девушка выдернула лезвие из его бедра и вновь всадила острый клинок в его плоть. На этот раз меч упал на землю. У Таурина подкосились ноги, и он медленно осел рядом с Руной.

Ее сердце стало биться медленнее, а дыхание немного успокоилось. Только что ей казалось, будто она сражается с врагом на узком уступе скалы, теперь же Руна поняла, что стоит перед домом, где тепло и есть еда. Перед домом, где она сумела перезимовать. Перед домом, где можно жить и дальше.

«Надо отдать Фредегарде должное, – подумал Гагон, – она не плачет. И говорит всегда уверенно».

На самом деле раньше Фредегарда часто плакала и ее пронзительный голос всегда дрожал. Возможно, ей придало сил время, проведенное в монастыре? Или сегодняшнее возвращение в Лан, ставшее для всех неожиданностью? А может, силы ей придавала ненависть к нему?

– Я все знаю, Гагон, – сказала Фредегарда чужим, решительным голосом. – Я знаю, что ты проведал о моем обмане. Что Гизела, притворившись Эгидией, бежала из Руана. Что она добралась до Лана, но ей вновь пришлось бежать, потому что ты вознамерился ее убить.

Гагон даже не пытался спорить с ней. Сейчас он говорил с Фредегардой с глазу на глаз. Король – все еще или опять – был в Лотарингии.

– Проклятая Бегга! – прорычал он.

– Проклятый Гагон! – крикнула Фредегарда. – Ты мог заставить Беггу предать Гизелу, но меня она знает всю свою жизнь. Она никогда не предала бы меня! Бегга во всем мне призналась, едва я взглянула ей в глаза. Она рассказала мне все. А то, чего она не знала, я выяснила из предсмертного письма Эгидии.