Дочь викинга

Крён Юлия

Но пусть он и постарел, и изменился, он оставался ее врагом.

Какими бы ни стали его глаза, глазами ястреба или кошки. И кошка могла царапать и кусать.

До сих пор ни он, ни она не произнесли ни слова.

Женщина выпрямилась и пошла ему навстречу, махнув рукой в сторону Арвида.

– Уходи! – приказала она юноше.

В

отличие от сестры-наместницы, Арвид не послушался. Он стоял на месте, глядя на своего врага. Парень не мог позволить себе проявить страх, и мать настоятельница почувствовала гордость за его мужество и поблагодарила Господа за то, что Он вселил отвагу и в ее душу. Она не дрожала, не испытывала нерешительности. Женщина знала, что это один из самых страшных ее врагов, но только он и остался жив.

Гагона постигла бесславная смерть – чрезмерным властолюбием он навлек на себя гнев сильных мира сего. Поппа была мертва уже много лет – и умерла не любовницей, а женой Роллона. Их брак был заключен не по христианскому обряду, а поmore danico, датскому обычаю, поэтому в глазах Церкви Поппа так и осталась наложницей норманна. Но даже Церковь не осмелилась оспаривать права на законное наследование его сына Вильгельма и дочери Герлок. Да и сам Роллон уже умер. Он никогда не был ее врагом и даже не подозревал, что его невесту на самом деле подменили.

Как бы то ни было, все они умерли, и только этот враг выжил, хотя и был уже очень стар. Судя по тому, что было известно матери настоятельнице, этот мужчина прожил шесть десятков лет – он был на двадцать лет старше ее самой.

Она сделала еще один шаг вперед и чуть не споткнулась о труп. Женщина до сих пор не понимала, почему этих людей убили. Это не могло быть делом рук ее врага, ведь он был франком. Но если их перебили другие, почему он еще жив?

Однако у нее не было времени это обдумать.

– Газела.

– Таурин.

Эти имена прозвучали как объявление войны.

Он все еще хотел отомстить.

Она все еще хотела жить.

И хотела, чтобы жил Арвид.

Глава 11

Нормандия, весна, лето и осень 912 года

Вскоре после того, как Гизела узнала, что беременна, весна вновь сдала свои позиции. Небо посерело, недавно взошедшая трава трепетала на ветру. Краски поблекли, мир стал пепельно-бледным. Изменчивое солнце обмануло землю, как обманул Гизелу Тир.

Мерзнуть после первых теплых деньков было тяжелее, чем посреди жестокой зимы, но Гизела воспринимала все это как наказание и не жаловалась.

Однако весна вернулась. Теперь ее поступь была неспешной, зато луга зазеленели, а море, нарядившись

в блестящую пенную вуаль, уже не шумело так грозно. В прозрачной лазури порхали птицы, взмывая в неведомую высь, точно пытаясь проверить, добротно ли натянут полог небес. И только мир Гизелы оставался тусклым и холодным. Девушка чувствовала себя мертвой.

Эта серая стена между ней и миром была слеплена не из отчаяния и ужаса, а из равнодушия.

Что подумал бы о ней отец?

Поразмыслив, Гизела пришла к выводу, что для ее отца предпочтительнее было бы, чтобы она умерла, а не осталась в живых с норманнским ублюдком в животе. С точки зрения принцессы, это было несправедливо. В конце концов, отец хотел, чтобы она вышла замуж за северянина, а значит, и родила ему детей. Даже если бы их с Ролл оном сыновья и были благословлены Церковью и родились бы в законном браке, они все равно остались бы детьми норманна.

Гизела думала не только о своем отце, но и о матери. Она не знала, что стало бы для Фредегарды большим ударом: то, что ее дочери пришлось пройти через все это и что план защитить ее провалился, или то, что все случилось так, как хотел король. Гизела возлегла с язычником. Воля отца оказалась сильнее, и Фреде гарда ничего не могла ей противопоставить. Точно так же она ничего не могла поделать с тем, что оставалась всего лишь любовницей Карла, а не его женой. Поппа пыталась избежать такой судьбы, и Фредегарда должна была бы понять ее, как никто другой, хотя упорство и решительность Поппы и навлекли на ее дочь все эти беды.

Умерла ли Эгидия? Добилась ли Поппа своего? Принял ли Роллон крещение?

Впрочем, эти вопросы нисколько не тревожили Гизелу. Ничто не могло изменить того, что случилось: она носила под сердцем дитя Тира. И у этого ребенка никогда не будет отца, как сейчас не было отца у самой Гизелы. У нее осталась только Руна, да и та не хотела с ней больше разговаривать.

В домике было тихо. Женщины не беседовали друг с другом, а Таурин, казалось, погрузился в летаргический сон. Лишь иногда он вздрагивал, скаля зубы – то ли насмешливо улыбался, то ли показывал, как хочет растерзать девушек.

Гизела целыми днями сидела на лежанке. Вначале молчание Руны еще можно было выносить, но вскоре тишина и безделье стали угнетать принцессу. Однажды незначительное происшествие сумело пробить брешь в стене равнодушия: в деревушку заехал бродячий торговец. Услышав его шаги и скрип тележки, принцесса Гизела пришла в ужас – и это чувство оказалось для нее животворящим. Девушка вцепилась в Руну, испуганно глядя на подругу. Но та не растерялась. Выйдя торговцу навстречу, она спросила:

– Тебе есть что предложить?

Мужчина был удивлен тем, что набрел в этой пустоши на селение. Еще удивительнее было для него то, что в деревне стояло так много домов, а жило в ней всего три человека.

– Где остальные? – полюбопытствовал он.

Руна не ответила ему, и торговец не стал повторять свой вопрос: он привык к тому, что страдания сделали людей немногословными.

– Я отдам тебе пару птиц, которых я подстрелила, – предложила ему Руна, – если ты обменяешь их на сукно и пряжу.