Дочь пирата
Шрифт:
— Вы не понимаете, — возразил Шлюбер. — Эта операция отличается от предыдущих. Раньше мы никогда не проникали внутрь страны. Честно говоря, у меня поджилки трясутся. Старый «Шторм кар» слишком велик для плавания по рекам. Эта посудина — в самый раз, она доплывет до озера Цуванга, забытого Богом, и, надо сказать, вполне заслуженно. А до этого мы зайдем в Кемал, или Брас, или в любую другую из полудюжины факторий, размещенных вдоль берега реки выше Ригалы, и заберем груз у местных оптовиков. Перекупщики совсем обнаглели, наценки иногда достигают двухсот десяти процентов
Уилсон опустил груз на несколько футов, и свинец прошуршал по борту. Черный сорокопут пролетел над носом.
— «Ужас» возьмет на борт рабов? — спросил спокойно Уилсон.
— Именно так, — ответил Шлюбер. Дым от его сигареты облачком повис в плотном воздухе.
Уилсон сделал над собой усилие, чтобы не сорваться:
— И сколько человек вы сможете поместить в трюм? Двадцать? Тридцать? Похоже, игра не стоит свеч.
Шлюбер бросил окурок в черную воду.
— В данном случае речь идет не о людях в полном смысле этого слова. Иво — скорее животные. Маленькие негодяи даже не умеют говорить по-человечески, они издают какие-то щелкающие звуки вроде бурундуков.
Уилсон вспомнил дикие, пустые глаза женщин иво в Ригале и содрогнулся.
— Так сколько же вы сумеете затолкать в трюм? — услышал он собственный голос.
Мутная вода Мвтутси с легким шипением обтекала корпус корабля.
— От восьмидесяти до ста. — Шлюбер пожал плечами.
Уилсон стремительно подвинулся к немцу и процедил сквозь зубы:
— Вы, паршивые сукины дети!
Шлюбер сделал шаг назад и покачал головой:
— Я знаю, что вы думаете. Но вынужден вас огорчить. По сравнению с тем, что я уже видел, трюм, набитый невольниками, не производит на меня впечатления.
— Что может быть хуже работорговли?
— Как-нибудь я расскажу вам историю моей жизни, — сказал Шлюбер, — а пока ограничусь следующим. У меня была хорошая работа в одной из лучших франкфуртских фирм, занимающихся анализом хозяйственной деятельности, хорошенькая подружка, почти новый «Порше-911» и милая квартирка. В конце недели мы с друзьями играли в футбол и потребляли добротную немецкую пищу в приличных ресторанах. Мы пили пиво и время от времени покуривали травку. И я бросил это не без сожаления. Я был мертв. Потому что цивилизация, одаривая благами, ими же и убивала нас. Ставка нулевая. А здесь, — он указал на джунгли, — я по крайней мере чувствую, как бьется мое сердце.
Уилсон отвернулся и начал поднимать грузило, демонстрируя несгибаемой спиной презрение к собеседнику. Шлюбер, не зная, что предпринять, выругался и удалился в октаэдр. Впрочем, по правде говоря, Уилсон слишком хорошо понял немца. Он в свое время испытал такую же скуку. Она взвинтила ему нервы, вырвала его из ласковых объятий Андреа, из комфортабельной, хотя и бедной квартиры, где он беззаботно прожил восемь лет, и бросила в глубь африканского континента в компании самых отвратительных людей в мире.
Несколько секунд спустя по правому борту
11
Утреннее солнце осветило унылый ландшафт. Джунгли и болота Улунди остались в ночи. Река текла мимо обуглившейся земли с покореженной боевой техникой. Черная безжизненная местность уходила в грязную даль. Вода воняла жженой резиной.
— Это дело рук анду, — прокомментировал обстановку Пейдж. — Около пяти лет назад они обработали площадь шириной в тридцать миль дефолиартами, оставшимися после вьетнамской войны. Этим анду сразу остановили продвижение бупу в направлении Семе. Операцию задумал и осуществил генерал Атуре из АПП. Это был хитрый негодяй, мать его так. «Единственной целью войны, — сказал он мне однажды, — является победа. Кого интересует прочий результат?»
Уилсон смотрел на берег поверх броневых листов, окружавших штурманскую рубку. Кое-где вопросительными знаками торчали кости.
— Сколько времени уйдет на то, чтобы деревья и трава снова выросли?
Пират рассмеялся, оскалив по-волчьи зубы:
— Римляне посыпали окрестности Карфагена солью, чтобы там больше ничего и никогда не росло. И эта территория останется безжизненной по крайней мере еще тысячу лет.
В полдень они проплыли мимо покинутой деревни бупу, за ней снова начались джунгли. Река сузилась до двадцати ярдов. Заросли были настолько густы, что закрывали небо.
— Следите за джунглями, — сказал Пейдж. Уилсон расценил его слова как приказ, пошел к оружейной комнате и взял бинокль.
— Ничего страшного, — успокоил капитан. — Это просто для удовлетворения вашего любопытства.
Уилсон с глупым видом полчаса смотрел в сторону правого берега, пока не увидел огоньки между деревьями.
— Иво, — ответил пират на вопрос Уилсона. — Примитивная мелюзга поклоняется свету.
— Вы имеете в виду солнце?
— Нет. Они поклоняются свету, точнее, электрическим фонарикам. Никто не знает почему. Возможно, потому, что в глубине джунглей, где они живут, чертовски темно. Они собственную мать готовы продать за пяток фонариков, за пару — любимую бабушку. Знаете, что мы везем в трюме?
— Нет.
— Десять ящиков дешевых фонариков с Тайваня. Батарейки отказывают через пару недель. Для иво фонарики — все равно что наркотик. Они все время хотят больше и больше света.
За час до наступления темноты рядом с «Ужасом» появился иво в маленькой, не больше кухонной раковины, лодке, выдолбленной из цельного куска дерева. В волосах у него торчали длинные черные перья, потускневшие от грязи. Грудь и руки пересекали белые полосы, такой же краской были обведены глаза. На шее на куске шпагата висел красный пластиковый фонарик. Иво поднес его к подбородку и несколько раз включил и выключил. На фоне зеленой мглы высвеченное лицо напоминало череп. Иво щелкал фонариком до тех пор, пока течение не унесло его от корабля.