Дочь пирата
Шрифт:
— Когда вы в последний раз пробовали икру на этом проклятом острове? — спросил доктор Бурсали, протискиваясь через толпу бизнесменов.
Уилсона, испытывавшего душевные муки, подташнивало. Он опрокинул стаканчик неразбавленного виски «Бурбон» для успокоения нервов и посмотрел на скопление деляг и кипящий океан за ними. Цивилизации существовали едва ли не мгновения в течение долгого дня истории; люди нужны были ей лишь для того, чтобы обеспечивать порядок. Хаос в образе зверя прятался в тени сразу за их костром и выжидал, когда наступит его срок. Регулярно работала
Уилсон не заметил, как рядом очутился мужчина в деловом костюме. Уилсон сначала обратил внимание на шелковый пиджак цвета морской волны, на красный галстук, на золотые часы «Ролекс» и лишь потом сообразил, кто это.
— Вам получше, Уилсон? — спросил Акерман. — Я слышал, вы болели.
— Я не узнал вас без ваших очков, — сказал Уилсон, когда к нему вернулось самообладание. Фраза была неуклюжей, но ничего остроумнее он придумать не смог.
— Я в контактных линзах, — улыбнулся разговорчивый Акерман. — Никогда не ношу очки на деловых встречах. — Он покровительственно положил руку Уилсону на плечо. — Как они к вам относятся?
— Хорошо, — ответил Уилсон. — А к вам?
— Вообще-то я чувствую себя вполне сносно, — ответил Акерман. — Этот парень Пейдж весьма деловой предприниматель. Миллиард, который он потребовал за меня, я предложил использовать в обоюдных интересах. — Речь его вдруг убыстрилась, в зрачках засверкал хищный огонек. — Торговля, которую Братство ведет здесь, — просто фантастика. Чувствуется рука гения. Полезно всем. Мы богатеем и одновременно снимаем демографическое напряжение в Африке. Превосходно. Капитализм чистой воды в действии. Если вы меня спросите…
— Что произошло с капитаном Амундсеном? — спросил Уилсон.
Огонек в глазах Акермана погас. Миллиардер, моргая, посмотрел на свой стакан и перевел взор на «Компаунд интерест»:
— Я слышал. Он был хороший человек. Воистину. Очень жаль, что он сейчас не может присоединиться к нам.
Акерман вновь посмотрел на Уилсона и увидел нечто такое, что заставило его попятиться.
— Убийца! — вскричал Уилсон. — Работорговец! Ведь это люди, а не партии товара!
Некоторые бизнесмены перестали есть и повернулись в их сторону.
— Р-рабство, — начал, заикаясь и моргая, Акерман, — это всего лишь экономический термин, связанный со стоимостью, и не совсем точный притом. Мы предпочитаем использовать выражение «некомпенсированный, или принудительный, труд»…
Уилсон не дал ему закончить мысль. Он ринулся вперед, обеими руками схватил миллиардера за шею и стиснул пальцы. Зрачки Акермана расширились, глаза понемногу стали выкатываться из орбит, и левая линза, крутясь, покатилась по щеке, как крупная слеза. В следующий момент два официанта оттащили Уилсона от Акермана. Миллиардер, отчаянно хватая ртом воздух, завалился на молочного поросенка и сполз на тротуар. Шелковые брюки с треском лопнули.
Доктор Бурсали взял Уилсона за плечи.
— Быстро со мной, — шепнул он на ухо бывшему пациенту и повел его сквозь толпу.
На полдороге
Когда рыдания прекратились, Уилсон потряс кулаком в сторону барака.
— Не знаю как, но я остановлю это дерьмо, клянусь.
— Я тоже хотел, — угрюмо заметил доктор. — Но что может сделать любой из нас против их машины? Напрасно я взял вас сегодня с собой. Я и не предполагал, что это вызовет столь мощный духовный кризис.
Они замолчали, потому что говорить было больше не о чем.
По черной полусфере над заливом пробегали огоньки грузовых судов, готовых к приему живого товара.
10
Сезон дождей начался со странного свечения на небе. Тяжелые темно-красные тучи ходили на зеленом фоне, как недовольные богини в греческой пьесе. Но дождя не было еще несколько дней, лишь увеличивалась влажность, по мере ее уплотнения воздух, казалось, становился чем-то вроде зыбучего песка. На горизонте неясными посланиями сверкали молнии, откуда-то издалека доносились звуки барабанного боя. Наконец в полночь небеса разверзлись, и вода хлынула как из ведра. Громоподобный шум разбудил Уилсона, и он, потея на большой кровати под противомоскитной сеткой, был вынужден слушать визги, идущие из города лачуг.
На рассвете он встал и подошел к окну. Половину холма смыло в бухту, отчего черная вода покраснела от грязи и мусора.
— И так каждый год, — сказал доктор Бурсали, придя на свой десятичасовой завтрак и стакан джина. — В течение последующих месяцев умрут от переохлаждения от пяти до десяти тысяч человек. В мае выжившие отстроят заново жилища, в кучах мусора появится еще больше коричневых младенцев, приплывет несколько тысяч беженцев из Африки, и весь этот мерзкий, несчастный цикл повторится.
Они сидели за полированным дубовым столом на кухне: дождь пробил дыры в полосатом тенте над двориком. Доктор покончил с первым стаканом джина, грустно вздохнул и налил второй. Это утро ничем не отличалось от предыдущих. Но Уилсон внезапно почувствовал какую-то перемену вокруг и понял, что больше не может слушать этого человека без возражений.
— Доктор, вы хоть раз пытались покинуть остров?
Бурсали уловил обвинительные нотки в его голосе и снова вздохнул:
— Вы имеете в виду бежать? Но каким образом? Мы здесь заперты более надежно, чем в бараке. — Впрочем, когда он подносил стакан ко рту, рука у него дрожала.
— Должен же быть какой-то способ, — продолжил Уилсон. — Если беженцы способны приплыть сюда из Африки, значит, можно проделать и обратный путь. И рассказать властям об этом проклятом острове.
Доктор ничего не ответил. Его усталые, покрасневшие глаза, веки, обведенные красной каемкой, напоминали Уилсону о черепахе, спрятавшейся в панцирь. Вена на докторском носу пульсировала в мягком ритме отчаяния.
Уилсону стало жалко Бурсали. Однако что-то такое витало в воздухе и так действовало на него, что он не мог сдержаться: