Дочь Клеопатры

Моран Мишель

— Меня никто к вам не посылал.

— Но ты хотела, чтобы мы кое-что поняли, — произнес Александр.

Антония промолчала в знак согласия.

Глава восьмая

Солнце еще не успело подняться над холмами, когда я накинула на себя легкую тунику и обулась в сандалии.

— Не понимаю, зачем тебе все это? — проворчал в подушку мой брат. — На улице темень.

— Это единственно подходящее время для наших занятий с Витрувием.

— Чему

ты надеешься научиться, всезнайка?

Я рассмеялась вполголоса, чтобы не потревожить спящего за стеной Марцелла.

— По-твоему, я могу построить храм в одиночку?

— Еще чего, — пробормотал Александр. — Для этого есть рабочие.

— А как я узнаю, все ли они делают правильно?

Брат наконец открыл глаза и уставился на меня.

— Ты что, серьезно подумываешь о строительстве?

— Почему бы нет?

Брат оторвался от подушки.

— Мы не в Египте.

— Однажды будем там. И не забывай, что сказала Антония, — предостерегла я. — Лучше бы тебе встать и пойти со мной.

Мотнув головой, он повалился обратно. Перед уходом я хлопнула дверью сильнее, чем собиралась.

В атрии тихо покачивались под утренним ветерком букеты нарциссов и лилий. В библиотеке уже горели свечи. Когда я вошла, Витрувий сидел за письменным столом.

— Входи, — произнес он устало и указал на кресло напротив.

Я заметила, как он посмотрел на греческую диадему в моих волосах, александрийский жемчуг на шее и римскую буллу под ними. Мужчина тяжко вздохнул, как человек, терпение которого уже давно на исходе, и положил руки перед собой.

— Помимо святилища Аполлона, занявшего львиную долю двухлетней работы, — начал он, — я возвожу Пантеон Агриппы и портик Октавии. Теперь нужно браться еще и за мавзолей Цезаря. Просто некогда вздохнуть.

— Я все понимаю.

При мерцающем свете масляной лампы темные глаза пристально уставились на меня.

— Понимаешь?

— Да. Вы взяли меня ученицей в угоду Октавии. Но я здесь не для того, чтобы отбирать у вас время, а наоборот — помочь вам его сохранить.

Брови Витрувия взлетели на лоб.

— И каким же образом?

— Мы вместе начертим план мавзолея…

Увидев, что он готов рассмеяться, я поспешила прибавить:

— Рисование — мой конек. И еще мне известно, где и как используются различные виды камня.

— Черный лавовый цемент? — тут же подбросил вопрос Витрувий.

— Отделка полов. Хорошо смотрится в окаймлении из белой тессеры.

— Сарнский известняк?

— Его чешуйками можно выложить потолок, получится как бы домашняя пещера.

— Отшлифованный камень, скрепленный известкой и обшитый деревом?

Я усмехнулась.

— Дешевые постройки, на один сезон.

Витрувий откинулся в кресле и расцепил руки.

— Где тебя

этому научили?

— В Александрии. В Мусейоне были предметы по выбору, и я предпочла заниматься архитектурой.

В глазах собеседника промелькнуло любопытство.

— Похоже, ты настроена очень решительно.

— Да. Знаю, мои рисунки производят впечатление, но им недостает научной точности. Я хочу создавать настоящие чертежи.

— Для этого необходимо знать математику. Особенно геометрию.

— Я изучала эти предметы.

— Тогда почему твои наставники не показали тебе, как применять познания при строительстве?

— Не успели. Обучение слишком быстро закончилось, — обронила я.

Почему так случилось, можно было не объяснять.

Витрувий снова вздохнул.

— Тогда начнем с мавзолея.

Я поскорее открыла альбом на самом удачном эскизе материнской гробницы и протянула Витрувию, пояснив:

— Все выстроено из белого мрамора. Пол выложен перламутром, колонны изображают кариатид.

— Целиком из мрамора? — переспросил архитектор, изучая рисунок.

Я кивнула.

— А впереди что-нибудь было? Вроде высокого заостренного столба?

— Да. Два обелиска. Оба из гранита.

Он достал стиль и принялся торопливо записывать.

— Какого цвета?

— Красного. А разве Цезарю тоже нужны обелиски?

— Ему нужно в точности то, что он видел в Александрии, почти без единого изменения.

— Хорошо, я все расскажу.

Успех с Витрувием настолько меня окрылил, что во второй половине дня, когда пришла Юлия и попросила накрасить ей лицо, я была совершенно не против.

— Хочу выглядеть как египетская царица, — заявила она, сидя в нашей купальне, покуда Галлия вплетала ей бусы в прическу.

— Хозяйка, вы не забыли? Перед театром все должно быть снято!

— Ага, — нетерпеливо отмахнулась девушка. — Хотя бы сейчас… А может, Селена сделает мой портрет?

— Я не рисую людей!

— Зато рисуешь дома, — возразила она. — Как иначе я это запомню?

— Не знаю. Посмотри в зеркало.

— Пожалуйста, — взмолилась дочь Цезаря. — Ведь я не могу позвать настоящего живописца, иначе слухи дойдут до отца. Бедная Галлия так старалась…

Гостья надула губки. Посмотрев на рабыню, я поняла, что выбора нет. Если не уступить, избалованная девушка будет заставлять ее повторять это снова и снова, пока я не сдамся.

Пришлось идти за рисовальными принадлежностями, хотя мне претила мысль о том, чтобы тратить на Юлию одну из прекрасных кожаных страничек, да еще и рвать из альбома: она ведь наверняка заберет портрет на память.

— Разукрашивать будешь? — спросила девушка, когда я вернулась.

— Нет.

— Как же я потом вспомню цвета?