Дочь Клеопатры

Моран Мишель

— Да что с тобой происходит? — обиделся Александр. — Обещала помочь мне с Гомером, а сама…

Я отложила урок и взялась за альбом. «Илиада» подождет, сегодня не до нее.

— Селена, я не справлюсь один!

— Справишься, — равнодушно ответила я. — Можно подумать, мы не читали в Мусейоне.

Брат уставился на меня.

— Это из-за подкидышей? Юлия рассказала…

— О чем? — сорвалось у меня с языка. — О том, как она даже не обернулась в их сторону?

Он успокаивающе развел руками.

— Я не знал.

— А

мог бы. Это было ужасно.

Я заморгала, борясь со слезами.

— И что, все лежали прямо в корзинах? — спросил Александр.

— Да, повсюду. Их попросту бросили умирать.

— Но не все же?..

— Нет. Некоторым суждено стать рабами. А самые невезучие кончат жизнь в лупанарии.

— Странные у римлян законы, правда? — прошептал он.

В дверь постучали.

— Давай притворимся, что спим, — сердито сказала я.

— Не говори чепухи. Обе наши лампы еще горят. — Брат поднялся с кушетки, пошел открывать и в изумлении вскрикнул: — Антония!

Десятилетняя девочка застенчиво разглядывала свои не по возрасту маленькие ножки в сандалиях.

— Можно? — спросила она. — Брату сегодня не разрешили покидать спальню, — прибавила неожиданная гостья, когда Александр попытался заглянуть ей за спину.

Он отступил в сторону. Антония вошла и огляделась вокруг.

— Не очень-то похоже на Египет, верно?

— Все лучше, чем темница, — ответил мой брат.

Девочка слегка улыбнулась и пристально посмотрела на меня.

— Говорят, сегодня ты видела Молочную колонну.

Я нахмурилась, а она продолжала:

— Галлия рассказала. Мы с мамой каждый вечер ходим туда помогать. Она платит молодым матерям, чтобы те кормили младенцев.

— А, так вот почему они это делают!

Вскочив с кушетки, я пересела в расшитое кресло и пригласила Антонию опуститься рядом.

Гостья устроилась поудобнее и кивнула.

— Да. Некоторые кормят из жалости, лишившись своих малышей, но большинство женщин подрабатывают ради собственных детей.

Ее взгляд неуловимо изменился. Антония словно пыталась прочесть по лицу мои мысли.

— Ваш отец был щедрым? — тихо спросила она.

Я посмотрела на Александра.

— Ради друзей он мог бы опустошить казну, — ответил брат уклончиво, присаживаясь напротив.

Не дождавшись от меня дополнений, девочка продолжала наступать:

— А бедным не помогал?

— Разве что воевавшим за него. Правда, он строил виллы. Живописные виллы вдоль побережья, — прибавила я. Собеседница этим не впечатлилась, и мне пришлось продолжить: — Отец был человеком сильных страстей. Азартный игрок, любитель скачек, преданный друг.

— Значит, вы двое похожи на него больше меня, — ответила девочка со смирением.

Чтобы сменить тему разговора, я спросила:

— Почему ты не ходишь с нами в школу?

Антония подняла светлые глаза.

— Потому что учусь у мамы, во время

благотворительных занятий, — ответила она.

— И многому ты так научишься?

— Большему, чем во время походов с Юлией за покупками, — мягко сказала девочка.

Александр засмеялся, а мне стало не по себе от ее упрека.

— Да нет, ничего удивительного. — Антония помахала ладонью. — Все тянутся к ней. Это же дочка Цезаря. Но моя мама знает ничуть не меньше, нежели сам учитель Веррий. Мы вместе читаем поэмы, а в перерывах раздаем хлеб голодным.

Брат наморщил лоб.

— И тебе это по душе?

— Конечно.

— Тогда почему Марцелл ходит в школу?

— Он же станет наследником Цезаря. Если только сам себе все не испортит.

Александр подался вперед.

— Ты думаешь… Красный Орел?

Антония беспокойно обернулась через плечо.

— Мы никому не расскажем, — с готовностью пообещала я.

Помявшись, она промолвила:

— Да.

— По-твоему, он может оказаться мятежником? — вырвалось у меня.

Девочка решительно тряхнула кудряшками, придававшими ей совершенно детский вид, и они рассыпались по плечам.

— Нет. Это слишком горячая голова. Сегодня что-то взбредет на ум, а завтра уже забудется. Марцеллу не хватит усидчивости, чтобы воплотить столько замыслов.

— А чтобы Орлу помогать? — подзадорил ее мой брат.

— Мама говорит, он мечтатель, — вздохнула Антония, глядя на свои маленькие крашеные ногти. — Все может быть. А ведь достаточно первого подозрения, и дядя сошлет его на Пандатарию. В лучшем случае.

— Это что, наказание? — уточнил Александр.

Девочка недоверчиво округлила глаза: неужели мы никогда не слышали?

— Ну да. Там умирают от голода, в грязи, сотни мужчин и женщин. Некоторые кормятся тем, что ныряют за губками. Все лучше, чем по приказу вскрыть себе вены, — прошептала она. — Мама сказала, такая судьба ожидает любого, кто перестал быть полезным Риму. Женщины, мужчины, сенаторы, почтенные матроны… Вспомните хотя бы своих родителей.

— Мать умерла от укуса кобры, — жестко проговорила я.

— Такое же самоубийство. Отца Ливии, отца моей мамы тоже вынудили покончить с собой. В Риме жизнь и смерть так мало стоят, — продолжала она безучастным тоном. — Чтобы удержаться на плаву, нужно приносить пользу.

— И в чем твоя польза?

— Ради блага Рима я выйду за того, кого укажет Цезарь, и буду этим довольна.

— Даже без любви? — вырвалось у меня.

— Конечно. — Антония посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Мы помолчали, потом она прибавила: — Надеюсь, вы никому не расскажете о моих словах.

— Никому, — твердо ответил мой брат. А когда девочка поднялась, чтобы уходить, негромко спросил: — Это было предупреждение?

Даже при тусклом свете масляной лампы я заметила краску, проступившую на щеках гостьи.