Дочь друидов
Шрифт:
Он подумал:
«Конан – точнее, Рикульф, прав. Она слишком хороша для того, чтобы умереть так скоро и так бесславно».
Его охватило волнение, сладко заныло под сердцем. Жизнь этой прекрасной женщины была теперь в его руках. Если он допустит, чтобы ее казнили, – она умрет. Но если он попытается спасти ее, она останется жить. Пусть даже стражник схватят их во время бегства – Конан обещал устроить так, что они вывернутся из любой ситуации. Операция будет провалена, но Дертоса же не погибнет.
Ему хотелось, чтобы она знала
Но она больше не смотрела на него. Ее голубые глаза устремились на человека, зачитывающего приговор. На чиновника городской магистратуры, облаченного в яркие геральдические одежды.
Скучный сухой голос неприятно контрастировал с праздничным одеянием герольда, когда он бубнил, уткнувшись в широкий, украшенный десятком свисающих печатей, лист:
– Означенная Дертоса… уличенная в использовании недозволенной магии… выдавая себя за уличную женщину… общая сумма награбленного…
Затем он повысил голос и с усилием выкрикнул:
– ПРИГОВАРИВАЕТСЯ!!! К десяти ударам кнутом по телу, а затем к публичной смертной казни через повешение…
В толпе утробно застонали. Зрелище обещало быть интереснее, чем предполагалось изначально. Смерть растягивалась во времени.
Дертоса побледнела и вздрогнула всем телом. Очевидно, известие о публичной порке оказалось новостью и для нее. Туризинд увидел, как исказились отчаянием ее прекрасные черты. Ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки.
Чиновник магистратуры свернул лист с приговором и вручил его палачу. Палач торжественно вознес свиток над головой, тряхнул им, так, что все печати застучали, точно кастаньеты, а затем сунул себе за пояс. Чиновник не без облегчения покинул помост.
Так. Теперь там остались трое стражников и палач. Туризинд протиснулся еще на один шаг. В такой давке ему с трудом удалось поднять руку и взяться за рукоять кинжала, торчащего за поясом. Все. Теперь он почти готов к решительным действиям.
Тем временем палач взял Дертосу за плечо подвел к столбу с перекладиной. Она медленно подняла голову, глянула на веревку, болтающуюся наверху.
Палач почти нежно подтолкнул ее к вертикальной балке, помог ей встать и, надавив ей на, спину широкой ладонью, прижал ее к столбу. Её руки по-прежнему были связаны за спиной. Палач быстро набросил ремень ей на шею и затянул, привязав женщину к столбу. Затем таким же ремнем он привязал ее за талию. Осторожно провел кончиками пальцев по обнаженной коже.
Туризинда поразило это прикосновение. В нем не было ничего оскорбительного для жертвы, напротив – палач держался с подчеркнутым уважением. Все, что он делал, было профессионально.
Толпа возбуждалась все больше. Внезапно Туризинду пришло в голову, что и палач, и его жертва – оба великолепные артисты. Их хлеб – развлекать публику. Вероятно, Дертоса, прежде,
Палач вытащил из-за пояса кнут и развернул его. Несколько раз щелкнул в воздухе – хлопок получился звонкий, веселый. А затем, повернувшись к женщине, нанес ей первый удар. На молочно-белой коже появилась красная полоса.
И снова несколько щелчков в воздухе – и новый удар. Вторая полоса. На сей раз Дертоса застонала.
Туризинд почувствовал, что больше не выдержит этого. А палач, ни разу не улыбнувшись под капюшоном, продолжал свой безупречный спектакль. Он расхаживал по помосту, демонстрируя кнут всем собравшимся. Гибкий конец кнута то выписывал замысловатые фигуры над головой палача, то змеился у него под ногами. И всякий раз новый удар жертве он наносил неожиданно – и для нее самой, и для толпы зрителей.
Туризинд считал полосы, появляющиеся на спине Дертосы. Они как будто вырастали сами собой: седьмая, восьмая… Безупречно ровные, они ложились одна под другой: даже расстояние между ними было приблизительно одинаковое.
Женщина уже не стыдясь кричала, а в промежутках между ударами хрипло, с рыданием вдыхала воздух. Над ухом у Туризинда кто-то сладострастно сопел. Туризинду хотелось бы отодвинуться, но такой возможности в плотной толпе у него не было.
По ногам Дертосы струилась кровь: два последних удара оказались самыми сильными, они рассекли кожу почти до кости. Туризинд не сомневался, что палач сделал это нарочно: жертва не должна была привыкать к боли, которая возрастала с каждым новым ударом.
Когда экзекуция закончилась, Туризинд резко выдохнул. Он понял вдруг, что с какого-то момента затаил дыхание и напрягся всем телом. Рядом с ним хрипло переводил дыхание какой-то толстяк.
Палач отвязал Дертосу и взял ее за плечи, развернув лицом к толпе. Зрители разразились криками. Женщина искусала себе губы в кровь, ее веки распухли от слез, на скулах горели красные пятна нездорового румянца.
Палач бесстрастно высился над своей жертвой. Несколько минут публика бушевала, любуясь страданиями той, что издевалась над слабостями здешних мужчинам. Особенно неистовствовали в толпе почтенные горожанки.
Действуя ловко, как эквилибрист, палач повернул свою «подопечную» в другую сторону, затем в третью… Каждое их движение на помосте вызывало новый взрыв восторженных и гневных воплей. Затем он обнял ее и почти танцевальным шагом повел к петле.
Дертоса несколько раз споткнулась. Она все еще пыталась держаться с достоинством, хотя видно было, что палач почти совершенно сломил ее волю.
«Что ж, – подумал Туризинд, – возможно, это мне только на руку. Нет хуже, чем спасать кого-то, у кого имеется собственное мнение. Лучше уж пусть будет безвольной. А еще лучше – пусть потеряет сознание. Впрочем, здешний палач слишком хорош – у него жертва никогда не потеряет сознание…»