Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

— Он такой же, как его отец! — гудели старожилы, помнящие не по наслышке крещение Новгорода и методы, употребленные Добрыней и владимировой дружиной.

— Он сам полу-ковш, полу-варанг! — шумели люди среднего возраста, настроенные патриотически. — Что ему до наших интересов! А Константин вообще неизвестно кто! Темная личность!

— Он слаб! — возмущались те, кто помоложе.

Хелье молчал, и этим привлек внимание председателя. Председатель поднял руку. Когда говор стих, перст председателя указал на молчащего.

— Что думать новый

поколений?

Нельзя выходить из роли, решил Хелье. Так удобнее.

— Думаю, что прежде, чем идти к князю или гнать его из города, следовало бы выяснить, чего хочет он сам.

Он просто слегка перефразировал одну из излюбленных поговорок инструкторов Старой Рощи: прежде, чем составлять план действий, узнай план действий врага, дабы не совпали планы ваши и не оказался бы враг в выигрыше благодаря совпадению этому.

Собрание задумалось. А что, здравая мысль, подумали купцы и содержательницы крогов. Но как узнать, чего хочет Ярослав?

— Надо у него спросить, — догадался кто-то.

В этот момент в дальнем углу, противоположном тому, в котором сидел Хелье, поднялся на ноги человек в обыкновенной купеческой шубе, которого почему-то никто не замечал ранее. Человек тряхнул головой и провел рукой по шее, высвобождая из под мехового воротника длинные светлые волосы. Новгородские купцы стриглись по большей части в скобку. Дружинники и тысяцники, особенно те, у кого волосы были погуще, предпочитали носить их длинными, а бороду стричь коротко. Судя по длине волос, ни к купеческому, ни к ремесленному сословию человек этот не принадлежал.

— Совершенно справедливо, — согласился человек. — Прежде чем судить князя, надо бы спросить — чего он хочет. И советоваться в его присутствии, а не у него за спиной.

— Князь! — выдохнул кто-то ошарашено.

Несколько голосов повторили:

— Князь! Князь!

— Заглазно обвинять правителя своего — грех, — веско сказал Ярослав, положив руку на плечо председательствующего. — Решив избавить вас, друзья мои, от греха сего, пришел я к вам, дабы не строили вы планов, не советуясь со мною, вашим законным повелителем и сердечным другом.

Хелье понравилась шутка, и еще больше понравилось, что, судя по реакции, никто, кроме него самого, не оценил княжий юмор. Таким образом он возвысился в своих глазах над остальными и стал вровень с князем интеллектуально.

— Увы, — продолжал князь. — Мне здесь приписывают тайные помыслы и даже враждебность. Друзья мои, уверяю вас, никаких тайных помыслов у меня нет. У меня есть желания, которые я не скрываю, сомнения, которыми я охотно делюсь с ближними, и опасения, которые со мной разделяют все жители Новгорода Великого. Я люблю власть — мне совершенно незачем это скрывать. Покажите мне правителя, который власть ненавидит. Нет таких, не так ли. Мне нравится вами править.

Он выдержал паузу, приняв на себя волну недоуменных взглядов.

— Править новгородцами — лестно, — заметил он.

За недоуменной волной последовала волна взглядов благодарных.

— Другого

такого города на всем белом свете нет. Но, друзья мои, нельзя править городом, не заручившись одобрением горожан. Даже если бы я вас не любил, мне бы все равно пришлось бы поступать в соответствии с вашими интересами. Иначе вы сами давно бы меня прогнали. Невозможно управлять Новгородом только с помощью силы и угроз. Что я противопоставлю вам, сорока тысячам новгородцев? Сто пятьдесят ратников, половина из которых сами новгородцы? Повторяю, даже если бы я не любил вас, мне все равно пришлось бы вам угождать. А я вас люблю, дети мои, люблю всем сердцем своим, люблю, как ни один правитель вас не любил.

— Зачем же ты варангов к нам привел! — выкрикнул кто-то обиженный, но готовый, получив разъяснение, понять и простить.

— Зачем? — князь покачал головой. — Для защиты.

— От кого! Мы сами за себя постоим! — раздались голоса.

Князь улыбнулся грустно. Голоса смолкли.

— Что постоите, я знаю. Вашу храбрость я изучил хорошо. Храбрее новгородцев нет людей на свете.

Многие лица просияли воодушевленными улыбками. Даже Хелье почувствовал прилив гордости, хоть и вспомнил тут же, что в Новгород он прибыл только позавчера. Но все равно приятно было стоять среди всех этих храбрых людей и слушать любящего их князя.

— Я имею в виду всех новгородцев, — веско произнес князь. — Есть что-то в самом воздухе этого города, в воде Волхова, в лесных фрагранциях окрестностей, что делает людей, проведших в Новгороде хотя бы год, храбрыми новгородцами вне зависимости от того, откуда они к нам прибыли. Я не был новгородцем, когда княжил в Ростове. Я был тогда духом слаб и взглядом уклончив. Сегодня я новгородец — такой же храбрый, как вы все, здесь собравшиеся, и славяне, и немцы, и италийцы, и греки, и самоотверженные наши женщины.

Теперь уже на всех лицах сияли польщенные улыбки, а глаза шести управительниц крогов горели пылким преданным огнем.

Князь продолжал:

— Но есть на свете люди незнакомые с этой нашей храбростью. Например, князь киевский.

Ярослав выдержал паузу. Лица помрачнели.

— Который и сам был когда-то здесь посадником, но с тех пор многое забыл. И который принял решение удвоить дань Новгорода.

Возмущенный ропот пробежал по помещению.

— Это просто свинство!

— Это ни на что, хорла, не похоже!

— У ковшей аппетиты, хорла, знаешь ли…

— Подлые ковши совсем нас извести возблагонамерились!

Хелье подумал — кто такие ковши?

— Обжоры ненасытные!

— Чтоб им там пусто было!

— Имперские амбиции!

— Кийевер швайн!

Ярослав поднял руку. Все стихло.

— И грозит нам Киев, как всегда, ильдом и свердом.

В зале зашумели.

— Выстоим! — закричали самые воинственные.

Остальные благоразумно решили просто шуметь, но не высказываться индивидуально. Храбрость храбростью, а как-то неприятно — ильдом и свердом.