Добронега
Шрифт:
— Ярослав в Новгороде, — настаивал воевода (весть о прибытии Ярослава в Киев еще не дошла до борисова войска).
— В Новгороде, — согласился Борис.
— Тебя Владимир любил больше всех детей своих.
— Да, — сказал Борис и заплакал.
— Горе твое огромно.
— Да, — подтвердил Борис, плача.
— Тебе нужно продолжить дело отца. Ты не только любимый сын. Ты ведь еще и старший сын.
— Я-то? — удивился Борис, размазывая кулаком слезы.
— Старший законный сын. Первенец
— Святополк-то?
— Не по праву. Во грехе он зачат, и даже, говорят, не Владимиром, но братом его.
Борис вытер лицо рукавом.
— Это не важно, кем он зачат, — сказал он, всхлипывая. — Раз отец признал его, значит он и есть старший сын.
— Отец хотел, чтобы после него правил ты.
— Хотеть он мог, — уныло согласился Борис, — но что толку?
— Ты должен править Русью, Борис. Мы за тебя горой.
Борис насупился.
— Да? — сказал он. — Править?
— Именно.
— Но Святополку эта мысль не понравится.
— А мы его не спросим.
— Святополк приведет войско и меня посадят в темницу.
— Мы отобьемся. Займем Киев, запрем ворота, и будем ждать подкреплений. Народ тебя любит.
Действительно, Борис был — народный любимец. Неприкаянных слабых сыновей всегда любят и жалуют, ибо неприкаянные и слабые дают возможность проявить снисходительность. А люди обожают быть снисходительными.
— Но ведь это будет война со Святополком, — сказал недоуменно Борис.
— Да. И что же?
— Но Святополк — мой брат. Как же я с братом воевать буду?
— Владимир с братьями своими воевал.
— Так то до Крещения.
— И после тоже. И Святополк, бывало, и Мстислав, и Изяслав — все против братьев ходили.
— Не знаю. Нет. Не пойду я против брата.
— Мы будем с тобой.
— А что мне-то до вас. Вам он не брат.
Воеводы переглянулись.
— Слушай, Борис, — подал голос тот, кто все это время молчал. — Горе твое велико, но ты не заговаривайся. Что значит — что тебе до нас? Мы за тебя кровь проливали…
— Когда это? — удивился Борис.
— Готовы были пролить, — раздраженно поправился воевода. — Это одно и тоже. И сейчас готовы. Пойдем в Киев, и станешь ты Великим Князем. Будь ты мужчиной, Борис. А то ведь обидимся мы да и бросим тебя здесь, и уйдем к какому-нибудь другому князю.
Борис вдруг выпрямился, откинул назад волосы, поднял брови, и с неожиданным презрением сказал:
— Я вас не держу.
В голосе его явно мелькнула владимирская интонация. Воеводы снова переглянулись.
На закате с киевской стороны к стану подъехал всадник. Безошибочно определив княжеский шатер, он направился прямо к нему. Остановив коня, он соскочил
— Мне нужно срочно видеть князя.
— Князь не расположен никого видеть, — ответил ратник. — Время такое.
— Это все равно, расположен или нет. У представителей нашего рода есть право видеть славянских князей в любое время.
— Что же это за род такой, — насмешливо спросил ратник. — Уж не Лыбезные ли? Или, чего доброго, сами Моровичи?
Всадник молча показал ему амулет с родовым знаком. Ратник побледнел и низко поклонился.
— Прости меня, болярин милостивый. Я сей же момент докладываю о твоем прибытии.
— Отойди от входа, — велел прибывший.
Ратник, чуть поколебавшись, шагнул в сторону. Прибывший вошел в шатер.
Помимо Бориса, лежащего ничком, в шатре был еще один ратник. Прибывший присел на корточки рядом с Борисом и тронул его за плечо. Борис поднял голову.
— О! Гостемил! — сказал он. — Сколько лет, сколько лет, друг мой! Горе у меня, Гостемил! У всей страны горе!
Он обнял Гостемила, положил голову ему на плечо и зарыдал.
— А эти, — пожаловался он, рыдая, — хорлы подлые… хотят, чтобы я на брата войной шел. Как жить, Гостемил, как жить!
— Рад тебя видеть, Борис, — сказал Гостемил. — У всех у нас теперь горе. Вели этому человеку выйти. Побудем вдвоем, это отвлечет тебя от дум нехороших.
— Да, конечно, — согласился Борис и, повернув красное от слез и выпитого лицо, крикнул, — Вон отсюда, орясина!
Ратник выскочил из шатра.
— Сядем, Борис.
— Сядем, Гостемил.
— Темное дело затевается, Борис.
Солнце село в черную тучу, и сразу после этого все небо затянулось тяжелыми грозовыми слоями, и стало совсем темно, только в семи шатрах горели лучины да ховреги, да тут и там по полю потрескивали костры. Хлынул дождь. Костры погасли. Несколько ратников сунулись в остатки аскольдовых укреплений в поисках укрытия, но ничего путного не обнаружили — от укреплений остались только части стен. И никого там не было, в укреплениях.
Некоторые побежали к деревьям у кромки поля, но тут дождь вдруг кончился. Чтобы опять развести костры, требовалась хвоя, но никто не стал ее искать — несмотря на то, что воздух посвежел, ночь стояла теплая. Повалились спать.
Несколько теней, перемещаясь по полю, приближались к княжескому шатру, припадая к влажной пачкающей одежду земле. Эймунд, прикинув расстояние до шатра, всего пятнадцать шагов, еще раз проверил петлю на конце шеста. Следовавший почти сразу за ним варанг держал наготове вторую, сигнальную, веревку. Неожиданно свет внутри шатра погас.