До тошноты

ЛаСарт К.У.

* * *

– Работа в заведении означала, что тебе приходилось привыкать к некоторым неприятностям на довольно регулярной основе. Это была всего лишь одна из вещей, которые приходились за зарплату. Ты привыкаешь к этому. Ты должен был это сделать, иначе ты не продержался бы долго. Любой, кто продержался дольше шести месяцев, считался пожизненником, хотя это удавалось немногим. Скучно не было, это точно. Иногда на какое-то время становилось тихо, но это никогда не длилось долго.

– Полнолуния были худшими. Верьте во что хотите, но я могу сказать вам точно, что луна странным образом влияет

на людей. Любой, кто когда-либо работал в тюрьме, баре или больнице, скажет вам то же самое. Блин, неужели эти гагары будут выть в полнолуние. Они взбесились. Случилось все, что могло случиться. На самом деле, было полнолуние, когда случился бунт, но я забегаю вперед.

– Итак, мы привыкли к отвратительным вещам. Психи гадили на пол, а потом рисовали этим пальцем. Или прыгали по кроватям, играли сами с собой, как обезьяны в зоопарке, но это было ничто по сравнению с Фрэнки. Не то, чтобы Фрэнки мог играть сам с собой. Даже если бы он мог дотянуться до него, он никак не смог бы его найти. Я знаю, потому что однажды мы отправились на его поиски, когда мыли его. Проклятая штука была настолько утоплена в жировой подушке, покрывающей его пах, что больше была похожа на пупок, чем на член.

– Мы привыкли к сумасшедшим вещам и настолько привыкли к отвратительным вещам, насколько это было возможно, но ничто из того, с чем мы имели дело, не могло подготовить нас к Фрэнки.

– Это было давным-давно, когда у заключенных не было особых прав, а мы были перенаселены и не имели достаточного персонала. Медсестер не хватало, поэтому большая часть повседневного ухода легла на плечи охранников. Именно мы были вынуждены следить за тем, чтобы они были чистыми и не позволяли их ранам загноиться. Для большинства из них это было не так уж и важно, сумасшедший может сам принять душ и вымыть свою задницу, если ты будешь наблюдать и напоминать ему.

– Но Фрэнки ничего не мог сделать для себя сам. Каждые несколько дней нам приходилось купать его, на что уходило до двух часов и двое охранников. Одному из нас приходилось приподнимать каждую складку тяжелой плоти, в то время, как другой счищал скопившийся жирный пот и посыпал область детской присыпкой, чтобы предотвратить натирание. Если я доживу до ста лет, не думаю, что когда-нибудь забуду этот запах. Однажды во всем этом жире потерялся кусочек еды, и к тому времени, как мы его нашли, в темной сырости кишели личинки. Это было ужасно, но мы все равно это сделали.

– Потом возникла проблема с туалетом. Он не мог ходить, поэтому не мог им воспользоваться. Впрочем, Фрэнки это ничуть не беспокоило. Он просто делал свои дела там, где лежал, даже не пытаясь помочь нам, когда мы перекатывали его с боку на бок, чтобы сменить постельное белье и вытереть его огромную задницу. Иногда он сдерживался, ожидая, пока кто-нибудь из нас поднимет массивный фартук из плоти, который висел у него между ног, и облегчался на охранника, которому не повезло настолько, что пришлось вытираться у него в складках. Один раз "просвистел" прямо мне в лицо и, о, как этот здоровенный ублюдок смеялся. Я не жестокий человек, но я уверен, что мог убить его в тот день.

– В любом случае, ноги Фрэнки были такими толстыми, что ему приходилось все время держать их раздвинутыми, и у него были эти большие фиолетовые пятна наростов на икрах. Кожа там была грубой и покрытой галькой, как старая мощеная дорожка, она трескалась и сочилась густой желтой жидкостью, которую постоянно приходилось вытирать. Я знаю, что ему было больно, но я не мог заставить себя слишком беспокоиться. Во всяком случае, не после того, как он нассал мне в лицо.

– Дважды в день мы вытирали слизь, промывали покрытые коркой края наростов

и мазали густой мазью всю область. Это было похоже на натирание вазелином аллигатора. От одного прикосновения к его ногам у меня скрутило живот. Я возненавидел Фрэнки так, как никого никогда в жизни. Когда другие заключенные плохо себя вели, мы кололи им наркотики или сажали в одиночные камеры. Но мы мало что могли сделать с Фрэнки. Мы должны были позаботиться о нем.

– Охранники были не единственными, кто его ненавидел. Он не пробыл там и дня, как другие заключенные захотели его смерти. Их оскорбляла не его отвратительная натура. Это был шум. У нас там была изрядная доля плакальщиков, и было мало ночей, когда не было слышно эха чьих-то рыданий перед сном или звания своей матери.

– Но опять же, Фрэнки был другим. С того момента, как его заперли в камере в тот первый день, он ревел. Это продолжалось утром, днем и ночью. Я умираю с голоду! Накормите меня! Боже милостивый, я чахну! Где моя еда? И так далее. Вы могли слышать это, куда бы вы ни пошли, в тюремный блок, в душевые, даже на кухню. Мужчины, которых мы содержали, и в лучшие свои дни не отличались состраданием, так что нытью Фрэнки не потребовалось много времени, чтобы действовать на и без того измотанные нервы. У нас было своего рода взаимопонимание с заключенными. Иногда они капризничали, но в основном мы держали это под контролем. Но постоянные стенания Фрэнки раздражали остальных, и, не в силах выместить это на реальном объекте своих страданий, они вымещали это на нас. Работа превратилась из просто тяжелой в почти невыносимую. Я даже не могу их сильно винить. Мне было трудно с этим справиться, и я с самого начала обладал всеми своими способностями.

– После нескольких недель этого бардака мы все дошли до предела. Как я уже сказал, это было в те времена, когда с заключенными все еще обращались как с заключенными, а не как сейчас, когда у них больше прав, чем у меня. Их не баловали так, как сейчас, и я не горжусь тем, что могу сказать, что тогда охранникам сходило с рук все, что они хотели. Я сам всегда старался относиться к заключенным с достоинством, но знал многих, кто этого не делал.

– Я не могу оправдать участие в том, что мы сделали с Фрэнки в тот день. Я даже не собираюсь пытаться, но я ужасно устал и просто был сыт по горло этим человеком. Это было неправильно, но мы все равно это сделали. И сожаление никогда ничего не отменяло.

– Я работал в команде с другим охранником по имени Эдди как-то так, его фамилия вылетает у меня из головы, но мы были партнерами, когда пришло время позаботиться о Фрэнки. Эдди не был плохим человеком, но он имел дело с тем же дерьмом, что и я, гораздо больше лет, чем я, и это cделало его жестким. Иногда его идея выпустить пар заключалась в том, чтобы подразнить заключенных. Я никогда не потворствовал этому и никогда не участвовал в этом до того дня, но я никогда по-настоящему не держал на него зла. Мы точно не содержали детский сад.

– Итак, Эдди вбивает себе в голову, что мы собираемся немного подшутить над Фрэнки, и я соглашаюсь с этим, и мы идем на кухню и находим самую большую и сочную на вид жареную куриную ножку, которая у них была. Затем мы зашли в камеру Фрэнки и показали ему, что у нас есть. Клянусь, этот человек расплакался, когда увидел это, ведь он питался только самыми безвкусными и полезными блюдами среднего размера, которые мы могли предложить. Он выпросил у нас эту курицу. Рыдал как ребенок и буквально умолял, его большое лицо сморщилось, когда он зарыдал, но Эдди просто поднял мясо так, чтобы оно было вне его досягаемости, и помахал, убедившись, что Фрэнки не достанет ничего, кроме запаха.