Дневники

Неизвестно

 

16.I.1958 года

Захворала Тамара. Грипп. Проф. Дамир⁸⁷ в зеленом костюме, разговаривал об юбилее Толстого, сказал, что Андроников, м.б., и читал А.Н., но он или ничего не помнит, или не знает, что сказал. “А ловок! Ловок тем, что выйдет из положения — в духе влас-

403

тей того дня, в котором он живет”. Андроников же просто-напросто упоен усердием, и это усердие ужасно волнует его.

Не писал. Плохо спал ночь и поэтому ушел рано гулять. Тепло — 2° мороза.

Читаю

Блока. Раньше он почему-то казался мне мрачным?

 

17.I.1958 года

Сценарий. Дело идет плохо.

 

18.I.1958 года

То же.

У Т[амары] В[ладимировны] грипп.

 

19.I.1958 года

Сценарий. Плохо.

 

20.I.1958 года

Ездил в город, исправлял корректуру с В.М.Карповой, редактором “С.С.”⁸⁸. Скучная беседа: относится она ко мне доброжелательно, но мои книги все мне надоели, кроме “Мы идем в Индию”, которую “Сов[етский] писат[ель]” упорно не хочет издавать. Надоела эта возня с издателями до смерти. Хотелось бы написать новое, но сил нет.

— До 60 лет мудрым не бывают. Слияние любви и истины высшее состояние умственного и нравственного совершенства. Веды⁸⁹ научают мудрости. Мудрость любви.

— Жив, здоров, ни горелый, ни болелый.

“Андроник Комнин”

Роман 1958

Вчера, 26 октября, я читал, вернее сказать, начинал читать много книг. Остановился на одной, наверное, потому, что тема ее соприкасается с моим романом “Эдесская святыня”: [нрзб.] — “Византийские портреты”⁹⁰, т. 2-й, особенно поразила меня история Андроника Комнина. Я читал ее, м.б., и раньше, но вчера поразила она последовательным развитием страсти честолюбца, б.м. наиболее преобладающей страсти нашего времени, вернее сказать, наших дней с их военно-полит[ическими] переворотами (Де Голль, Насер, Пакистан, Бирма, Таиланд и т.д.), заменивши-

404

ми ожидаемые нами пролетарские перевороты, ради которых мы перенесли столько жертв.

И мне подумалось: “А не написать ли роман об Анд.Комнине”? Фигура политикана исключ[ительно] отвратительная, последовательная, а главное, получившая полное возмездие за свое коварство и жестокость!

Полотно м.б. очень широкое: и по времени (30—40 лет деятельности) и по пространству: Константинополь, турки, русские, Средиземное и Черное моря.

Беда, что слишком много действующих лиц.

Но можно, по-видимому, кроме Андроника, выбрать еще четыре-пять действ[ующих] лиц, которые и пройдут через все повествование, что создаст роману некоторую композицию.

 

[1958 год без даты]⁹¹

Преступление Пастернака было преувеличено нами.

А еще больше — нашими врагами.

Если два ссорящихся держатся за подушку и разорвут ее,— пух

405

поднимется, словно облако, и на мгновенье может затмить солнце.

Но затем

пух осядет.

Лучше всего на подушке отдыхать, чем рвать ее.

Особенно, если она набита пухом и перьями того крылатого мифического [коня], которого мы изображаем с крыльями.

Хорошо, если Пегас теперь окажется только без крыльев, а не самой обычной водовозной клячей.

 

1960 год

 

12 апреля 1960 года

 

От автора

Я ехал в Москву электричкой, встревоженный, недоумевающий, грустный. Ходили слухи о докладе Н.С.Хрущева⁹², посвященном деятельности И.В.Сталина, где деятельность эта, в некоторых своих частях, называлась чуть ли не преступной. Доклада я не читал и, будучи беспартийным, не имел надежд прочесть его. Ждал, что в “Правде” на собрании писателей, куда я направлялся, скажут кое-что об этом докладе.

Вагон был почти пуст. Только в противоположном конце его сидели, сгрудившись, несколько подвыпивших железнодорожников. Сначала они шутили,— и довольно вольно,— затем один, длинный, красивый мужчина с голубыми глазами навыкате, стал рассказывать. Сначала его слушали невнимательно, однако вскоре голоса затихли, да и рассказчик заговорил громче. Мне было не до слушания рассказов, но электричка от самого Сукова пошла с частыми остановками в поле — что-то не ладилось на рельсах, что-то чинили,— мы опаздывали, я стал прислушиваться к рассказу. Торопиться мне было некуда, до заседания в “Правде” оставалось несколько часов, да и признаться, самый рассказ заинтересовал меня. Он имел некоторое отношение к моим мыслям. Все же тема казалась мне столь щекотливой, что я делал вид, будто смотрю в окно, пока не услышал голос голубоглазого:

— Пассажир, а вы чего скрытничаете? Я считаю, что теперь об этом стоит послушать, что говорит рабочий класс. Подсаживайтесь.

Я и подсел.

406

В “Правде”, как и следовало, собственно, ждать, ничего о докладе Н.С.Хрущева не было сказано — ни в докладе главного редактора, ни в выступлениях писателей. Говорили, что рыба погибла в водоемах, что вредитель губит лес и о других хозяйственных надобностях [нрзб.] важных, но не в эти часы, думалось мне.

Я и высказал свои думы, коротко, несвязно, горячо; выпалил, как говорится. Наступило некоторое замешательство, а затем взял слово гл. редактор Сатюков и долго трепал меня в зубах, как щенка, которому он не позволит “заигрывать с империализмом”. Да, так и было сказано. К счастью, за меня заступились писатели,— даже А.Сурков, не очень-то жалующий меня и поднесь.

Обратно я ехал, уже держа в кармане печатный текст доклада Н.С.Хрущева.

Вагон электрички был полон. Я не мог, конечно, читать доклада, но, томительно ожидая Переделкино, вспомнил утреннюю поездку и рассказ железнодорожника. Рассказ мне показался теперь еще более значительным, чем утром. Я достал блокнот и записал главные факты рассказа.

У себя на даче, после прочтения доклада Н.С.Хрущева, я снова

407

вспомнил рассказ железнодорожника и записал его во всех подробностях, которые только мог вспомнить.