Дневник Серафины
Шрифт:
Все вместе взятое вызывает у мамы подозрение.
— Темная личность, — сказала она в заключение. — Сразу видно, дело рук твоего отца, — его провести ничего не стоит…
Я не возражала. Тут пришла тетя и предложила призвать на семейный совет ротмистра, с которым предварительно уже переговорила. Признаться, присутствие постороннего человека казалось мне не совсем уместным, но, с другой стороны, было любопытно услышать, что он скажет.
Ротмистр вошел с развязной улыбкой и уставился на меня.
— Вы желаете знать, что из себя представляет Молачек? — спросил он. — Одно только могу сказать: с тех пор
— А его положение при дворе? — перебила я. — Баронский титул, звание конюшего?
— Это еще ничего не доказывает, — с усмешкой сказал ротмистр. — И пришедшая в негодность пилка для ногтей, если приделать новую ручку, годится в дело, так и правительство не брезгует ничем для достижения своих целей. Случается, отъявленный негодяй — полицейский — получает в дар кусок savonnette [69] ,чтобы отмыться. Кто может знать, за какие заслуги получил он баронский титул? Молачек человек очень ловкий, он — политик, но не в том смысле, в каком в старой Польше называли политических деятелей, а в смысле умения лавировать.
69
туалетного мыла (фр.).
— Вы с ним знакомы?
— Встречался не раз в обществе… У наместника его принимают с холодной любезностью, — так у нас относятся или к людям сомнительного происхождения, или к эмигрантам: им, даже если они получили австро-венгерское подданство, все равно не прощается первородный грех.
Ротмистр долго еще разглагольствовал, но то были лишь его домыслы. Я больше не возвращалась к этому разговору, понимая его полную бессмысленность. Но мама с тетей не оставляли эту тему, стараясь выведать мое мнение. Ясно одно: они не одобряют меня.
Может, если бы они не отговаривали меня, я из духа противоречия передумала бы, поостереглась, а так они только подлили масла в огонь, и в глубине души я укрепилась в своем решении.
Наверно, и папа тоже повлиял на меня, пробудив если не честолюбие, то любопытство…
Перед самым моим отъездом, как видно, желая выставить своего приятеля в выгодном свете, папа сообщил мне забавную вещь: будто бы Молачек признался ему, что не ревнив.
Мне горько было слышать это. Значит, он меня совсем не любит, ибо любовь всегда ревнива, — и ему нужна не жена, а красивая кукла и состояние. Но, боюсь, папа сам выдумал это, рассчитывая расположить меня в его пользу.
Я хотела завтра же уехать, но мама упросила меня остаться. Погода мерзкая. Идет мокрый снег, метет…
15 ноября
По приезде домой я не застала папу, благодаря чему могла немного отдохнуть и прийти в себя. Вернувшись в полночь, когда я уже лежала в постели, он попросил через Юльку разрешения зайти хотя бы на минутку.
— Ну как съездила? — спросил он. — Что сказали мать с теткой?
— Они не знают барона, но обе отговаривают меня идти за него.
— Так я и предполагал… Он не в их вкусе.
— Я тоже далеко не в восторге
— Ну, хорошо, какое ждет тебя будущее? — с раздражением спросил он. — Мы с матерью состаримся и помрем, ты останешься одна, как перст на белом свете — ни родных, ни близких. Облапошат тебя разные авантюристы да прихлебатели, ксендз и тот станет с тебя деньги тянуть…
— А кто поручится, что барон Молачек не авантюрист? — отвечала я. — Что он из себя представляет, откуда взялся, никому не известно.
— Что ты городишь? — вскричал отец и воздел от возмущения руки. — То, чего достиг человек в настоящем, лучшее свидетельство его прошлого. Теперешнее положение барона рекомендует его с самой хорошей стороны. Придворных званий и титулов не удостаивают проходимцев…
— На этот счет существуют разные мнения…
— Теперь выслушай меня и не перебивай, — напоследок сказал отец. — Барон, человек в высшей степени деликатный и щепетильный, обратился к самому гофмейстеру… графу, которого все знают, и попросил замолвить за него словечко. Так вот, гофмейстер собственной персоной прибыл сюда в качестве свата. Какое тебе еще нужно поручительство?
Видя, что я устала и хочу спать, отец пожелал мне спокойной ночи, отложив разговор на завтра.
16 ноября
Сегодня у нас обедал граф, он когда-то был знаком с папой… Вместе с ним прибыл и мой Молачек. Вчера, предуведомляя меня о предстоящем визите, папа сказал, что гофмейстер двора его императорского величества приехал с единственной целью походатайствовать за своего друга. Хотя они явились одновременно и, видимо, коротко знакомы, Молачек в присутствии гофмейстера стушевался и сник, а тот ни словом не обмолвился о своем друге.
Такая странная — безмолвная — рекомендация неприятно меня задела, и после обеда, когда подали черный кофе, я подсела к графу в надежде вызвать его на разговор о бароне.
Судя по всему, граф человек почтенный и принадлежит к большому свету. Когда мы с ним уединились, он с нескрываемым любопытством посмотрел на меня и пробормотал какую-то любезность, вроде того что, дескать, рад за барона, который удостоился счастья назвать Своей женой такую очаровательную особу. Я сочла нужным дать ему понять, что это дело еще не решенное. При этом я испытующе посмотрела на него. И по лицу его пробежала тень смущения. Я ждала, что он скажет о Молачеке, и, путаясь в словах, он заверил меня, что барон увлечен мной… сочтет за честь… будет бесконечно счастлив… и тому подобное; ничего более определенного я от него не Услышала.
Вместо обстоятельного разговора о бароне, на который я рассчитывала, но который граф счел излишним, он стал распространяться об удовольствиях столичной жизни.
— По моему глубочайшему убеждению, жить стоит только в большом городе. А в таком захолустье, как Львов, pardon de l'expression [70] нет ни прелести деревенской жизни, ни удовольствий городской. Надеюсь в самое ближайшее время видеть вас в Вене, — сказал он таким тоном, словно уже все решено и он приехал нас благословить.
70
простите за выражение (фр.)