Дневник Серафины
Шрифт:
— К чему мне это? — спросила я. — Замуж выйти я не могу, даже если б захотела.
— Во-первых, это еще надо проверить, — перебил он меня, — но даже если и так, почему ты должна отказывать себе в удовольствии блистать в свете, покорять сердца, — ведь ты с твоей красотой всех затмишь: какая женщина сравнится с тобой?
Он повторяет все время одно и то же.
А я смотрю на посмертную маску Стасика, отлитую из бронзы и оправленную в красивую раму с гирляндой бессмертников вокруг, и плачу.
Юлька убрала детские вещи и кроватку и в свое оправдание сказала, что их вид расстраивает меня. Я
Мадам Идалия начисто лишена вкуса. Она рабски копирует парижскую моду, и никакой выдумки, никакого шарма нет в том, что шьют в ее мастерской. В конце-то концов, могу я позволить себе такую роскошь и заказать несколько платьев в Париже у Уорта!
Уорт просит прислать фотографию и сообщить: блондинка я или брюнетка и какой у меня цвет лица. За красивое платье не жалко заплатить две-три тысячи франков… Юзя одевается у здешней портнихи, другие принуждены экономить на нарядах. По нескольку раз они появляются в одном и том же платье, переделав его слегка, и воображают, будто таким образом можно кого-то ввести в заблуждение. Их жалкие потуги просто смешны. По мне, лучше самое простенькое платье, если не стать на изысканное.
Папа не только одобрил мое намерение, но счел это даже необходимым. Почему бы мне, в самом деле, не доставить себе такое удовольствие за неимением других?
Своими планами я поделилась с Юзей, и она мне явно позавидовала. Ее муж хотя и богат, но ограничивает ее расходы и, когда она делает долги, устраивает ей сцены. Настоящий шик обходится дорого…
23 октября
Получила сегодня письмо от дядюшкиного эконома: он пишет, что барин занемог. Я послала за папой, чтобы посоветоваться, как быть: ехать ли самой или просить его?
Погода преотвратная: дорогу то развозит, то льдом сковывает, идет дождь со снегом. Папа сказал: сперва он убедится на месте, как обстоит дело, и, если дядюшка в самом деле плох, даст мне знать.
Дядюшка всегда отличался крепким здоровьем, так что вряд ли есть причины для беспокойства. Тем не менее папа немедля выехал к нему почтовой каретой.
26 октября
От волнения не нахожу себе места, — уже несколько дней прошло, а от папы ни слуху, ни духу. «Point de nouvelles, bonnes nouvelles» [64] — гласит пословица. Однако на этот раз она не подтвердилась. Сегодня приехал папа, и я, не дождавшись, пока он придет ко мне, сама спустилась к нему. На вопрос, не полегчало ли дядюшке, он ответил:
64
Отсутствие вестей означает хорошие вести (фр.),
— Какое там! Когда я приехал, он уже при смерти был. Отдал богу душу, чудачина!
Из глаз у меня потекли слезы. Мне было не до расспросов, а он с тяжелым вздохом продолжал:
— Он оставил завещание, оно хранится в суде у нотариуса. Доподлинно пока еще ничего не известно, но, по слухам, он сделал запись
— Да, он не раз говорил мне об этом…
— В последнее время он хандрил, но подождем — увидим. Когда вскроют завещание, нам дадут знать. Из-за нищей родни — жди, пока они притащатся! — пришлось отложить похороны. Но я непременно туда съезжу.
— Может, и мне поехать?..
— Даже и не думай! — сказал отец. — Погода премерзкая. В доме никаких удобств, ни постели порядочной, ни еды…
Бедный дядюшка… Интересно, завещал он что-нибудь мне и что именно? Вообще-то я не нуждаюсь: пенсиона мне вполне хватит, но, получив наследство, я чувствовала бы себя независимей. Отец не возлагает больших надежд на завещание. И правда, если есть записи в пользу других, значит, нам особенно не на что рассчитывать.
1 ноября
Воля завещателя уже известна. Из присланной мне копии следует, что имение, в сущности очень небольшое, унаследовала я. По словам отца, оно приносит самое большее тысяч шесть гульденов дохода в год, а это ведь пустяк.
Зато значительные суммы покойный завещал бедным родственникам, пожертвовал на школы, учредил разные фонды вспомоществования, сделал дарственные записи, неведомо в чью пользу, которые скорей всего расхитят распорядители или раздадут по своему усмотрению своим прихлебателям.
В имении нет даже приличного дома, покойный всю жизнь прожил в обветшалом, крытом соломой флигеле. Старуха экономка стряпала ему еду в горшках, а единственный слуга и лошадьми правил, и сапоги чистил. Скупость его доходила до крайности, иначе не скопил бы он трехсот тысяч на пресловутую благотворительность.
Попытка оспорить завещание, говорит папа, успехом не увенчается и только введет меня в лишний расход. Но я удовольствуюсь и этим.
Сегодня папа привел ко мне какого-то косоглазого субъекта (как оказалось, он шляхтич) в потертом фраке; у него трубный голос и странная манера перемежать свою речь смехом. Он хочет арендовать мое имение и предлагает шесть с половиной тысяч, но с условием, что я подпишу с ним контракт на двенадцать лет. Его предложение застигло меня врасплох, и я попросила подождать до завтра. Вечером шляхтич предложил уже семь тысяч, — так ему не терпится поскорей заключить контракт и уехать восвояси. Отец настаивает, чтобы я соглашалась. Судя по тому, как он распорядился своим достоянием, следовать его совету было бы с моей стороны опрометчиво.
2 ноября
Съездила к Юзе, — у ее мужа репутация делового человека. Он обещал в течение дня навести справки и к вечеру дать ответ. Дома отец встретил меня попреками, что я, дескать, не доверяю ему, и заклинал немедля соглашаться.
Хорошо, что я проявила осмотрительность: по словам Юзиного мужа, можно запросить восемь тысяч. Что я и сказала пану Конопке; он страшно возмутился, бил себя кулаком в грудь, два раза хватался за шляпу, но, видя, что я твердо стою на своем, в конце концов согласился на мои условия. Папа сердится, но не беда, он отходчив.